Первая. Конец партии

Глава 34.1

Спать нельзя, я пытаюсь проснуться, но забытье накрывает тяжелым теплым одеялом. Меня, кажется, поднимают на руки, нет, закидывают на чье-то плечо, но надо…

Бежать?

Но как? И куда? Надо попытаться сползти с чужого плеча, но тело не слушается, и все это, кажется, для меня уже перебор.

Потом снова выстрелы, крики, туман, то ли в квартире, то ли перед глазами, и снова, снова это одеяло, которое не сбросить. И ничего нельзя сделать. Ничего!

Когда туман немного рассеивается, я вижу, как меня куда-то несут (а потом везут?). Форма? Наша? Носилки? Когда глаза не хотят открываться, не рассмотреть. Вот чья-то рука рядом с краем носилок, и мне почти удается повернуться и вцепиться зубами. Почти.

Пальцы в последний момент отдергиваются и опускаются мне на голову. Гладят волосы, и это внезапно ощущается нежно и успокаивающе.

— Тише, Оленька, не кусайтесь, — звучит голос Степанова. — Все в порядке. Георгий Николаевич вытащил Сашу. Террористы попытались отступить и забрать вас с собой, но не получилось. Уцелевших допрашивают.

Руки светлости гладят меня по голове, напряжение отступает, и сон накатывает снова.

— Все хорошо, Оленька, — продолжает рассказывать Степанов, и я цепляюсь за это, чтобы не провалиться в беспамятство. — Ну, кроме того, что у нас в квартире опять завелась посторонняя мумия. Саша уже в больнице, он не пострадал, если не считать снотворного. Но должно обойтись. Мы с вами сейчас тоже едем в больницу. Вам точно нужно под капельницу. И охрана. Вам это не нравится, но будет охрана. А пока можете отдохнуть.

Я расслабляюсь, подставляя голову для ласковых прикосновений. Светлость продолжает рассказывать: что он очень боялся не успеть, что уже представил себе целый список абсурдных требований террористов в духе той, старой истории с Райнером и Юсуповым. И что никогда не думал, как нервирует слышать собственное имя из уст любимой женщины!

Но это ничего. Все же обошлось, правда? Все в порядке. Война, нацисты, дело житейское. Всегда разбирались и сейчас разберемся. Да, трудно, но никто и не говорил, что будет легко. Сейчас Степанов убедится, что меня довезли до военного госпиталя и устроили там, как надо, а потом снова поедет на работу. Все обсуждают будущий штурм Берлина, а он тут! Отошел на минутку, жене позвонить! Спасибо, что никто, включая Его величество, даже не усомнился в том, что там действительно требуется помощь, и срочно.

Машина «Скорой помощи», или как это здесь называется, подпрыгивает на кочках. Светлость держит за руку, нервно смеется — он, кажется, впервые ощутил, что беспокоиться нужно не только за меня, но и за сына.

Мне очень хочется утешить Степанова, объяснить ему, что теперь все в порядке. Только не очень-то получается говорить. Слишком хорошо. Слишком спокойно.

Единственная мысль, которая не дает расслабиться и соскользнуть в беспамятство — мысль о том, что мы со светлостью, кажется, опять что-то забыли. Но что? В чем же дело?

Я вспоминаю об этом, уже почти засыпая.

«Георгий Николаевич вытащил Сашу». Сказанное таким тоном, словно светлость все еще доверяет этому человеку. Или хотя бы не считает его врагом. Ему просто неоткуда было узнать правду!

Цепляюсь за руку Степанова, но прикосновение получается совсем слабым. Открыть глаза, вырваться из сна тоже не удается.

Теплый голос звучит как сквозь вату:

— Тише, Оленька. Отдыхайте. Все в порядке.

Нет, Михаил Александрович.

Вы просто не знаете.

Ничего. Не. В порядке.