Первая. Конец партии

Глава 9.2

Сознание возвращается от тряски, и тут же приходит боль. От потери крови знобит, в ушах звучат голоса на немецком.

Кажется, я все еще на таможенном пункте между Глайвицем и Ратибором. Лежу на полу в луже крови, и с меня только что стащили мертвое тело.

И меня, кажется, тоже считают мертвой! Потому что не трогают, меня словно нет.

Не важно. Главное — не шевелиться. От врагов я не отобьюсь, потому что сил нет даже открыть глаза и посмотреть, что происходит вокруг. Кровь течет из ран, еще чуть-чуть — и я снова потеряю сознание.

Вода, иди сюда!

Сейчас главное — остановить кровь. Из последних сил пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, использовать дар воды, чтобы собственной кровью очистить раны от всего лишнего, вытолкнуть пулю — вторая прошла по касательной — а потом дать воде в крови загустеть. Искусственный фибрин. Вот так. Кровотечение останавливается, но это — последнее, на что хватает сил. Сопротивляться спасительному беспамятству больше не получается, и я балансирую на грани сознания, не в силах даже шевельнуться.

И голоса.

Я слышу ледяной голос Степанова — что-то про нацистских ублюдков. На немецком, разумеется — чтобы адресатам было понятно. И еще несколько не менее конкретных и не более цензурных слов.

От этого на секунду тянет улыбнуться — но потом я слышу глухой удар, и голос обрывается. А у меня нет сил даже открыть глаза, посмотреть, что с ним. Живой? Живой же⁈ Его же не застрелили, его просто ударили, правда?

И снова голоса. Я уплываю в туман под разговоры нацистов.

Когда сознание возвращается в следующий раз, я уже лежу в забросанной ветками яме, и рядом — тела польских таможенников. Застреленных. Контрольный в голову каждому, и я невольно тянусь к собственному виску, ощупываю запекшуюся кровь. Забавно — при падении я содрала корочку на виске, рана снова открылась. Никто, похоже, и не стал всматриваться — меня просто забрали вместе с остальными трупами.

Все это — часть операции с провокацией в Глайвице. Агенты абвера и гестапо разделились на несколько групп, и пока одна захватывала радиостанцию, вторая и третья напала на таможенный пункт и лесничество.

Трогать польских таможенников никто не планировал. Просто решили, что будет странно, если немецкая таможня увидит нападающих, а поляки скажут, что у них никого не было. Решили напасть, пострелять в потолок, связать людей, а потом уйти. Использовали польскоговорящих агентов, но все равно старались не обсуждать лишнего, чтобы не вызвать подозрения.

Если бы перепуганные таможенники не напали бы, их никто бы и пальцем не тронул. Дернулись — и агент, видимо, не слишком опытный, открыл огонь.

Дальше — только воспоминания. Я тогда уже почти теряла сознание, и понимала с пятого на десятое. Кажется, они посмотрели наши документы. Убедились, что мы — не поляки, а русские. Увидели, что Степанов — чиновник, заместитель министра. Не по военному ведомству, мирный. Приказа начинать войну с Российской Империей не было, и его решили забрать с собой. Понимали, что

Меня посчитали мертвой. Хотели сделать контрольный в голову, как полякам, но Степанов убил стрелка электричеством. Светлость оглушили и… кажется, забрали с собой. Потому что здесь, в яме, его точно нет. А меня и польских таможенников побросали в грузовик и вывезли в лес. Яма неглубокая, и я смогу выбраться.

Только сначала посмотреть трупы — убедиться, что здесь только поляки. Что Степанова не убили позже. Раны болят, но плевать. Если он… если его…

Обошлось.

Теперь нужно вылезти и… мысли путаются. Край холодной земли осыпается под пальцами. Ужасно хочется пить. Я кое-как выползаю, опрокидываюсь на спину, в пушистый, еще легко тающий ноябрьский снежок, и отдаюсь этой белизне.