Первая. Конец партии

Глава 21.1

Никогда не служила на флоте, но знаю, что лазать по палубе, когда корабль ведет бой — все равно, что высовываться из окопа с семейными трусами на палочке. В любую секунду может что-нибудь прилететь!

Но просто стоять на палубе двумя соляными столбами нам и не надо. Быстро осмотревшись и убедившись, что в нас вроде пока никто не стреляет, я веду Илеану на мостик.

Там нервно. Народу в три раза больше, чем нужно, все напряженно следят за приборами, а мрачный молодой капитан разговаривает с кем-то по радиосвязи — разумеется, на английском.

Мы с императрицей не подходим, чтобы не отвлекать — просто стоим и слушаем. Даже с моим неидеальным английским ясно, что речь идет про подводную лодку, которая что-то потопила и успела удрать — и теперь конвой занят эвакуацией людей с тонущего судна.

Единственное, я не совсем понимаю, что за выстрел мы слышали. Торпеду подлодки так хорошо, конечно, не слышно — по крайней мере, когда топят не тебя. Скорее всего, стрелял, кажется, ближайший корабль охранения, какой-то эсминец. Но близко.

Нам с Илеаной совсем не хочется отвлекать экипаж от дела глупыми вопросами, так что мы просто стоим и слушаем. Долго. Наконец на нас обращают внимание — императрицу подзывает капитан.

После короткого напряженного разговора Илеана машет мне, предлагая вернуться в каюту. И уже там, со вздохом стянув курку, рассказывает:

— Ольга, дело серьезно. Нас заметили фрицы, они потопили один корабль. Подлодку отогнали глубинными бомбами, но это не конец. Мы прекрасная, аппетитная цель.

— Что они решили делать, ваше величество?

— Ждать.

Других вариантов, к сожалению, нет. Вроде и до Мурманска не так далеко, но в шлюпке до берега не добраться. По предварительным подсчетам, осталось полтора-два дня пути — и это слишком много, учитывая, что в портах Норвегии караулит фашистская эскадра, в море орудует «волчья стая» подводных лодок, а в небе действуют истребители-бомбардировщики. Удастся ли дойти?

Когда мы возвращаемся в каюту, начинается долгое, мучительное ожидание. Вроде и атак на конвой пока нет, и бояться нечего, но в воздухе словно пахнет порохом.

— Ольга, мне страшно, но не настолько, чтобы начать рожать прямо здесь, — огрызается Илеана, когда я пытаюсь ее успокаивать. — После всего случившегося у моего ребенка нервы уже как стальные канаты.

— Это отлично, — с улыбкой отвечаю я. — Не хотелось бы, чтобы местные моряки нашли подтверждение мысли, что женщина на корабле — это к несчастью.

Несколько часов в мрачной готовности неизвестно к чему — и я почти радуюсь, когда в небе над конвоем начинают летать «юнкерсы» нацистов.

Там, на самом деле, чего только не летает. Просто я не знаю, как называется остальное. «Юнкерсы» же прекрасно показаны в советском кино, и этот душераздирающий вой, с которым они пикируют, трудно с чем-то перепутать. Да и на вид они весьма приметны.

Впрочем, корабельное ПВО не дает «юнкерсам» особо развыться. Корабли охранения отгоняют фрицев, и конвой продолжает путь.

Бояться надоедает, и я ложусь спать — прямо в куртке, мало ли что. Раньше в каюте хоть до свитера, но раздевалась, а сейчас не рискую.

— Вечно вы дрыхнете при опасности, Ольга, — императрица качает головой не то с завистью, не то с осуждением. — А я не могу. Глаза не закрываются.

— Вы, ваше величество, главное, разбудите, когда нас будут топить. А то будет как прошлый раз, с багажником.

— Ах, не напоминайте! — раздраженно говорит Илеана. — Сколько я тогда нервничала! Особенно когда поняла, что они не вытащили вас на ночь, а специально оставили на морозе! Лексель ответит за мои нервы, я обещаю! Он очень зря думает, что я — идиотка!

Ага! Все же царица тоже подозревает фон Хохберга! Или даже знает — прошло много времени, и она вполне могла получить информацию, так сказать, официально.

Я высовываю нос из-под куртки, чтобы это спросить, но Илеана только отфыркивается, устраиваясь на соседней койке:

— Ой, Ольга, молчите! Не хочу сейчас поднимать эту тему! Это было ужасно! Представьте: ваш муж тяжело ранен, а я решила молчать, чтобы не трепать этим вам нервы. И вот вы погибаете, не зная, что с ним, не зная, что он нуждается даже не в вашей помощи, которую вы дать не можете, а в поддержке и добром слове, а ведь тогда это бы получилось передать через посольство. А потом ваш Степанов, представите себе, выздоравливает, приезжает, и я должна посмотреть в его ледяные глаза и сказать… что? Вот что?

У меня от страданий императрицы самое настоящее дежавю. Казалось бы, было и было, но чего переживать-то? Успокаивать ее и говорить, что, мол, ничего страшного, я не собираюсь, но как-то отреагировать все же нужно. Поэтому я снова высовываюсь из-под куртки и замечаю:

— Все верно, только глаза у светлости не ледяные.

— Да? — недоверчиво уточняют с койки напротив. — Какие же они, по-вашему, Ольга?

— Прозрачные. Как горная вода.

— Тьфу!..