Меч Олеандра

МАЛИНИ

Был огонь, а потом ничего.

Прии не было.

Терновый клинок все еще был у нее в боку. Она истекала кровью, красная струйка текла между пальцами, когда она ощупывала свою грудь.

Я не умру. Ее собственный голос в ее голове звучал отрывисто. Лишенный конечностей, легких, он не чувствовал боли, пронизывающей ее, и не дрожал. Он был спокоен, и от этого спокойнее становилось ей самой, хотя кровь продолжала литься, раскаляясь между пальцами. Я завоевала свой трон. Я не умру.

Пока не умру.

Она знала, что не должна убирать клинок. Она знала, что должна обратиться за помощью. Лекаря. Лекарства. Что-то, чтобы остановить кровопотерю и не допустить заражения.

Воспоминание о цветке иглицы на языке нахлынуло на нее, вызывая тошноту. Вместе с ним возник образ склонившейся над ней Прия, на шее которой расцвел ожог, а лицо было несчастным.

У меня не было выбора, сказала Прия.

Выбор был всегда.

Она попыталась пошевелиться. Пыталась ползти.

Проходили часы или секунды.

Шаги.

Они были ровным ритмом по земле. Медленное сердцебиение. Стук. Стук.

И снова появился священник. Картик. Босой. Его взгляд был ясным, не отмеченным страхом или беспокойством. Он смотрел на нее так, словно каждый день смотрел на истекающих кровью императриц, и ничто в ее положении не производило на него впечатления и не волновало его.

«Ты умираешь, отпрыск Дивьянши, — серьезно произнес он. Он опустился перед ней на колени, на холодный мрамор, забрызганный кровью и изломанный цветами. То, как он стоял на коленях, было почти поклоном: голова изящно опущена, одно колено под ним. «Якша попытались взять свое».

Воспоминания мелькнули в ее памяти. Его храм. Его руки. То, как он говорил о безымянном. Пророчества и уверенность — цена власти и беспрекословная необходимость веры.

«Ты знал, — выдавила она.

«Безымянный дарует видения, — сказал он. «Собери их осторожно, скрести со знаниями, полученными от матерей, и ты сможешь составить представление о том, что ждет тебя впереди, и быть готовой, если ты храбрая и веришь». Он поднял голову и встретил ее взгляд. «Ты, как и все остальные, всего лишь одинокий свет, танцующий по прихоти космических сил», — беззлобно сказал Картик. "Якша всегда должны были вернуться. Твоя жизнь всегда была потеряна. Ты всегда шла к костру. И вот мы здесь. Огонь ждет тебя, императрица.

«Ты должна выбрать, сгореть ли тебе перед смертью», — сказал он. Он погладил ее по волосам, откинув их со лба. «Решай. Я позабочусь о том, чтобы это было сделано. Я позабочусь о том, чтобы не было больно».

Она закрыла глаза и всхлипнула.

Если тебе всю жизнь твердят, что твоя главная ценность — это жертва, неизбежно наступит день, когда ты в это поверишь. Возможно, этот день наконец настал для Малини. Она так долго и упорно боролась за власть, и вот теперь — даже за гранью успеха — у нее ее отняли.

«Да», — выдавила она из себя. «Ради Париджатдвипы. Если я должна умереть...» Дыхание прерывистое, мокрое от крови. По ее лицу текли слезы. «Я умру за добро. Я умру за свой народ».

«Хорошо», — мягко сказал он. «Хорошо. Тебя будут вспоминать с любовью и почтением, императрица. Я обещаю это».

«Помоги мне подняться», — взмолилась она.

Он помог.

«Вот, — сказал он ласково. «Я провожу тебя к огню. Позови своих людей... — Его голос резко оборвался, превратившись во влажное бульканье. Его глаза расширились.

Она почувствовала жар на своем лице. Мокрое. Ее грудь больше не пульсировала. Было легко, так легко вытащить шип-нож и вонзить его в шею Картика.

«Я никогда, — сказала она, — не была верующей женщиной. И ты забыл одну истину обо мне, безликий сын: Я никогда не боялась убивать священников».

Он все еще смотрел на нее остекленевшими глазами, пока она глубже втыкала терновый нож и заканчивала перерезать ему горло.

Затем она позволила ему упасть и бросила терновый нож рядом с ним.

Именно его вера и вера его жрецов — вера в ее кровь и ее цель — помогла ей пробить себе путь к власти.

Она не ожидала, что власть окажется такой: ее тело изогнулось в ответ на рану, ее сари намокло от крови. Но на этот раз в ней было достаточно злости, чтобы позволить ей ползти к дверям суда. Когтями пробивать себе путь к жизни.

Я переживу это, сказала она себе. Она прижала ладонь к ране. Она неестественно горела. Что бы это ни было, что бы Прия ни сделала с ней, она исцелится от этого.

Затем она закрыла глаза и заставила себя закричать.

«Помогите! Помогите! Помогите мне! Убийство!»

Послышались шаги. Бег, бег — и вот перед ней лорд Кхалил, его лицо было мрачным, когда он подхватил ее на руки. Она увидела приближающегося Пракаша, и Нараяна, и горстку воинов, и высокородных, и священников, которые в ужасе смотрели на окровавленный зал и бессознательные тела стражников у дверей.

«Он пытался защитить меня, — проговорила она, продираясь сквозь боль и слезы. «Жрец Картик пытался спасти меня от... от...»

«Ахираньи», — тихо сказал один мужчина, и слова потекли от него, передаваясь из уст в уста. Ахираньи. Ахираньи. Ведьма Ахираньи.

«Кто-нибудь, найдите лекаря, — приказал Кхалил. «А теперь, люди. Вперед!»

Снова бег. И ее несли. Было больно. Больно.

Ее работа была почти закончена. Почти.

«Он сказал мне, что если он должен умереть, после всего, что он сделал, чтобы защитить нашу империю от злобы Чандры, то я должна жить ради блага Париджатдвипы», — сказала Малини. Она позволила себе заплакать. Теперь ее слезы не были свидетельством слабости, это были благородные слезы, слезы храбрости. «Якши приближаются, и я должна жить».

«Успокойся, императрица, — сказал Кхалил, ускоряя шаг. Его туника была мокрой от крови. «Лекаря! Скорее!»

Глупо было думать, с горечью подумала Малини, когда зрение начало меркнуть, а тело колебаться, что у меня может быть Прия, да еще и такая.