Чистое везение

Глава 61

Эти два бугая остановились в нескольких шагах от Агафии. Я не брыкалась, но мужики, тем не менее, дёрнули меня, словно бы заказчица не видела без этого «добычу».

— Вот! Благословите, игуменья! — жалобно возопил один из них.

— На лихие дела? Вы только девок ночами воруете, или ещё чем удивить горазды? — зло прошипела я.

— Марья, Ксения, заберите её, ведите в закрытую комнату, переоденьте и глаз не сводите! — грозно приказала Агафия, ткнув пальцем в мою сторону.

Картина была эпичной: дождливое утро льёт как из ведра. А эта прямая и высокая, как колонна, закутанная в черное женщина… стоит, хоть бы хны! Ни платье на ней не прилипло, в отличие от меня, ни убор головной не осел. Такие, наверное, и в аду будут стоять, как Жанна Д'Арк.

Не то, что я. За два дня дважды умудрилась намокнуть, как тряпка, и предстать так перед хозяевами. Не моими, но, видимо, хозяевами жизни, коими игуменья с Вересовым, бесспорно, были.

Две бабы, силой и габаритами почти не уступающие прежним вертухаям, перехватили моё тщедушное, мокрое и жалкое тело и повели в дом. С этой стороны в доме было пять окон. Но сбоку я заметила аж два пристроя в длину. Богатое, видать, подворье! Вот оно какое.

Внутри, вероятно, топилась печь, потому что было тепло и уютно. Пахло кислым молоком и свежим хлебом. Внутри заворочался мой вечно голодный «червячок».

Марья и Ксения, не разговаривая, протащили меня через избу с печью, сквозь коридор, по одну сторону которого были комнатки без дверей. И в самом конце этого длинного дома для меня нашлась комната без окна. Не совсем без окна, конечно. Под потолком светился за криво прибитой, истонченной от времени тканью квадрат. Сантиметров десять на десять.

«Для кислорода… как картошка Николая: чтоб воздух к корням подходил.», — вспомнились мне слова Дуняши.

На кровать меня не пустили. А мне она понравилась сразу: высокая, явно с периной, с тремя подушками, уставленными горкой, как у моей бабушки. С одеялом, сшитым из хорошо подобранных кусочков.

В общем, не тюрьма, а… как моя дочка называла уютную деревенскую жизнь? «Чистый ретрит»! Во как!

Мне принесли полотенце. Плотное, как на этих богатырках, платье, зипун и войлочные чуни. Велели переодеться и вышли, плотно закрыв дверь.

— Не жили богато, нефиг начинать, — произнесла я, глядя на икону Божьей матери, с надеждой и немыслимой любовью глядящую на своё дитя.

Свет из оконца очень старался, но у него получалось осветить только икону, расположенную прямо напротив. От стеклянной рамки с окладом лучик чуточку преломлялся и доставал до верхней в горке подушки.

Я сняла с себя мокрое, осмотрелась и разложила на табурете. Кроме кровати и табурета здесь ничего не было. Потом я заметила, что пол возле стены отличался более чистым, чем везде, квадратом. И поняла, что именно на полу полагалось проживать наказанным.

Кровать сюда занесли исключительно для кровинушки — родной и единственной племянницы всеми уважаемой матушки игуменьи.

Продолжая трястись и в сухом, я забралась на кровать. Чутьё не подвело: там и правда была перина.

Переживала я всю дорогу, да и сейчас только о Косте. Лишь бы Трофим не бросил это дело, нашёл его. Вспоминая делано важное лицо Кости, мне хотелось реветь. Я решила, что как только мне разрешат поговорить с Агафией, начну с просьбы. Раз у нее есть свои прикормленные бандиты, то вопрос, наверное, не окажется таким уж сложным.

С этими мыслями, отогреваясь, заснула.

Когда открыла глаза, в комнатке горела лампа, стоял стол, три табурета, на одном из которых сидела моя мама. Я не узнала ее сначала в покрытом по-монастырски белом платке.

— Еленушка, доченька, — она бросилась ко мне, как только заметила, что я шевельнулась. Ревела она навзрыд.

— Перестань. Я ведь жива и здорова. И жила вполне хорошо, матушка, — мне было жаль её. Я всем сердцем хотела хоть что-то почувствовать к этой любящей меня, но чужой женщине.

— Слава Богу, ты со мной. Больше никто тебя не сведёт с пути праведного! — гладила она мои волосы и уговаривала. Но не меня. Себя уговаривала.

— Матушка, да я и не собиралась сходить с пути. Слушай, позови тётку, прошу. Там мальчик в беде. Я и вышла ночью только затем, чтобы его отыскать. Он маленький совсем и один, а там люди дурные, — глянув в окно, я увидела, что светло ещё, но не могла определить время.

— Милая моя, совсем он тебя свёл с ума. Чуть не лишил всего, птичка ты моя! Когда нам сообщили, что гуляет с тобой под руку на улице, мы больше и не смогли терпеть, поехали к вам. А нас оттуда выгнали. Говорили тебе, что приезжали мы? Говорили? — она надеялась услышать, что от меня скрывали.

— Говорили мне. Но я сама не хотела, чтобы вы меня забрали, матушка! — уверенно ответила я.

— Совсем тебя лишил рассудка, совсем! Неужели такая… — она оборвала предложение и принялась снова благодарить Бога за моё вызволение из «адова котла».

— Матушка, а давай с тобой чаю попьём. Во рту пересохло, — я указала на кружки и накрытые салфеткой тарелки на столе.

А ещё я планировала её успокоить, привести в чувства и разговорить. Может, получилось бы расслабить, а там… нашла бы слабое место в этом жилище и с Божьей помощью удалось бы сбежать куда подальше.

— Конечно, милая, вставай, идём, мы теперь вместе с тобой будем. Никуда не отпущу от своего взгляда, кровиночка моя, — она словно выключила слёзы, засуетилась, усаживая меня за стол.

— Матушка, там меня никто не держал силой, никто! Пальцем не тронули. Наоборот, во всём помогали и заступались, — снова попробовала я вернуться к нашему с ней камню преткновения, жуя холодные пирожки с капустой и запивая чуть теплым отваром с душицей.

— Плохие люди, плохой дом, доченька, — она как-то отвела глаза, и я это заметила. В ней сейчас не кричала сумасшедшая вера. Она наконец ответила вполне светски, как говорила в первые дни моего с ней знакомства.

— А чем они плохи? А гуляла я потому, что барин ко мне расположен. Он учёный, добрый человек, позволил в его доме открыть бани. Мы их строили с моими… мальчишками, — рука с недоеденным пирогом опустилась на стол. — И сейчас ребёнок может быть всё ещё в беде. Ему шесть всего, мам, — пробормотала я.

— Расположен? К тебе расположен? Как это он расположен? — она вдруг подскочила и встала надо мной, уперев кулаки в стол. Я впервые увидела ее в таком состоянии. Она часто дышала, грудь вздымалась так высоко, что я испугалась: как бы удар прямо здесь не хватил!

— Он мне тоже нравится, матушка, — осторожно добавила я.

— Он тебе брат! — не сказала, а выплюнула мне в лицо эти слова. Потом опустилась на свою табуретку, уронила руки прямо на тарелку, а сверху голову. И заревела белугой.

Я так и замерла с открытым ртом. А вдобавок начала икать так сильно, что заболела грудь.

Слова матери только что сломали мою жизнь. Сломали всё, что только-только начало расцветать в моей душе. И судя по тому, как она горько ревела, я понимала, что не врёт!

Выпив залпом свою кружку, я задержала дыхание. В глазах плыло от горя, нерешаемого горя. А вспоминая о Косте, винила себя, что не о нём сейчас думаю.

— Мамочка, ты не плачь! — я нашла в себе силы и протянула руку, положила на её голову и начала гладить по платку. — Не плачь, ты же всё равно моя мамочка, а я твоя доченька, девочка твоя! Беды никакой не случилось, милая! Всё хорошо, мы ведь с тобой. Смотри, я здесь ря-ядом, — так я успокаивала свою дочку, когда ей было лет пять. А сейчас, с трудом нашла в себе силы, чтобы, преодолевая отвращение, притронуться к ней.

Никогда мне не приходилось играть, даже в школьном кружке, где ставили простенькие пьесы. А здесь придётся попробовать, придётся притвориться любящей дочкой. Может и получится: ведь когда я только её узнала, жалела, даже привыкать начала.

Мария начала хватать ртом воздух, потом поднялась и, взяв мои ладони в свои, поцеловала их.

— Спасибо, что сказала правду. Ты, может, этой правдой меня и спасла, — в голове моей вертелось столько, что я кое-как складывала буквы в слова, а слова в предложения. Боялась я сейчас только одного: прихода тётки, которая прервёт нашу беседу.

— Еленушка, большой грех на мне. Великий грех! — страх в её глазах подсказывал, что брат мой совсем не официально… брат. Иначе чего бы ей так убиваться? Жизнь моя уже не летела к чертям. Она достигла точки назначения и сейчас разваливалась на миллиард тончайших осколков.

— Говори, матушка, расскажи мне! — с любовью и пониманием, которые в моей душе родились, обрели крылья и только-только начали делать первые взмахи ими, предназначались не для неё, а для того, о ком сейчас я хотела узнать.

— Мы тайком с ним встречались… понимаешь? Тайком! Ну а когда оказалось, что я ребенка понесла… я ведь даже сестре не сказала, чей он. Ни тем более матушке. А как просить взять меня в жены? Как ему сказать, что дитя у нас?

— Матушка, ты об… — я с трудом вспомнила имя Кириллова отца, надеясь, что речь о нём. Но потом поняла, что Николай — сын его брата. Хрен редьки не слаще. — Ты про Ивана? Это отец Кирилла Вересова? — все же спросила я.

— Не-ет… Отец твой Кириллу Иванычу дядей родным приходится, — она снова тоненько завыла, глядя на меня и словно угадывая мой страх.

Если у меня вначале была надежда оказаться Николаю кузиной, то теперь я потеряла все шансы.