Чистое везение

Глава 19

За следующий поворот я уже не пошла, потому что, остановившись возле очередных ворот, которые, по всей видимости, выходили уже в районе теплиц, отчетливо услышала голос Варвары:

— Где эта проходимка, Никифор?

— Где-то здесь. Бегала, как и кажное утро! — по-моему, специально, достаточно громко ответил дед. Внутри у меня что-то защемило: отчего это он при слове «проходимка» сразу подумал обо мне?

— Увидишь, отправляй ко мне. Скажи, что я обыскалась, — Варвара была не зла. Это сначала мне показалось, что она орет, как раньше. Сейчас я услышала в ее голосе обеспокоенность.

Подойдя к мощной, окованной железом двери, я приникла к крупному отверстию, в которое вставлялся ключ. Это было еще одно открытие для меня. Замки тут везде были навесными, но в этой постройке все двери, выходящие во двор, можно было открыть, просто засунув ключ в замочную скважину. Те же, что выходили на улицу, имели внутри мощный засов, на котором висел громоздкий навесной замок.

Я заторопилась назад и, оглянувшись, поняла, что свет из небольших, расположенных на большой высоте зарешеченных окнах уже достаточно освещает склад. Протискиваясь через ряды ящиков, мне показалось, что услышала за спиной шебуршение.

Я оглянулась, но все было недвижно. Неприятное ощущение, что сейчас кто-то за тобой наблюдает, все больше крепло в моей голове.

— Это мыши, Лена. Ну чего как маленькая? — проговорила я достаточно громко и, услышав свой голос, успокоилась.

За пару минут я почти пробежала всю ранее пройденную не меньше чем за половину часа территорию. На улице поняла, что нос забит пылью. Чихнула, глянув на первый скользящий между кронами деревьев лучик, и дышать стало легче.

Печка в каморке Никифора уже весело светилась ровным пощелкивающим пламенем. Где-то вдали послышался крик петуха.

— Будто из подземелья вернулась.

— Варвара тебя ищет. Чего-то стряслось у нее. Не обижайся, коли блажить начнет, — тихо появившийся передо мной Никифор чуть не стал причиной остановки моего и без того шуганного сердца.

— Да слышала я, — пробежала мимо деда и, обернувшись, добавила: — Ты там кури аккуратнее, Никифор. Ящики, деревяшки там всякие… сухие как порох.

— Эт мы ученые, не учи! — недовольно буркнул он. — Не думал, что так далеко пройдешь. Ну, ежели интересно дальше поглядеть, изнутри открою большую воротину, чтоб насквозь не проходить снова, — уже добрее, добавил он.

— Ладно, приду обязательно. Может, и сегодня, если время будет. Днем-то там, поди, веселее! — уже прокричала я, убегая в сторону большого дома.

Варвару я нашла на улице, прямо возле двери в кухню. Как только она увидела меня в этом моём одеянии, так вылупила глаза, что показалось: они вот-вот выпадут и покатятся по земле.

— Не думала, что ты одёжу воровать станешь? Совсем надеть нечего? А говорила, платья есть, продать можешь, — в ее голосе снова появилась та стервозность, с которой она первую неделю встречала и провожала меня.

— Нет, вещи совсем хлипкие. Они на выброс были, вот и забрала себе, чтобы бегать, — я опустила глаза, потому что сейчас риторствовать с ней было совсем некстати. Лишь бы опять чего ненужного не вырвалось. Я молча пыталась представить теплицы, картошку, зацветающие, а потом и плодоносящие помидоры, чтобы не накручивать себя и не дать шансов Елене «первой» проклюнуться с упреками.

— Ты… правду про платья говорила? — очень тихо и как-то виновато спросила Варвара.

— Правду. Они у меня в доме Фёдора, нашего бывшего управляющего. Там и шубка есть. Мне не жалко, если для дела сгодится. Оставлю себе плащ да пальто стёганое.

— Кирилл Иваныч, как получит награду, сразу с тобой рассчитается. Я прослежу самолично, Елена Сте-епанна, — выдавила она из себя моё отчество. Нет, ей было не противно передо мной лебезить. Просто просить было неудобно, после того, как она меня гнобила нещадно.

— Не переживай, Варя, вещи — дело наживное, сейчас важней хлеб. Я вечером схожу, заберу. Мне после завтрака стирать надо, — понимая, что на завтрак мне придётся идти в этом вот распрекрасном наряде, который кто-то из студентов может узнать, или не идти вовсе.

— Найдется кому постирать. Идем завтракать, а потом сразу и сходишь. Я успею твои платья на рынок отнести, поторгуюсь. К десяти-то часам там купчихи появляются. Новые, говоришь?..

— Новые, Варя. И красивые, будто на сватовство готовили, — я говорила озорно и даже радуясь, что пригодилась этой с виду вредной бабе.

— А радуешься чего? Не боишься в девках остаться? Сейчас и для помещичьих девок женихов не наберешься, а ты и вовсе: и без имени, и без приданого осталась? — она смотрела на меня, как на деревенского сумасшедшего.

— Бог так решил, Варвара. Ежели я бы не появилась, чем бы ты через неделю кормить всех стала? Серебро бы продавала? — пробилась-таки из меня нота чванливости.

— Не через неделю, Елена. Завтра уже, — очень тихо озвучила еще более серьезную дату нищеты всей усадьбы.

— Идем. На голодный желудок не больно надумаешь чего, — я, находясь сейчас вроде как в позиции кормящего, подхватила экономку под руку и повела в столовую.

— Я ведь как лучше хотела… Барин сказал, что со дня на день деньги можно в банке взять. Вот я и хорохорилась. А вчера пошла, мол, деньги-то когда заберёте? Он в календарь-то глянул, переспросил меня, какое число сегодня. Я и сказала, что двадцать восьмой апрель. Он засмеялся и говорит, мол, месяцы спутал. Деньги-т в мае придут в банк, — Варвара остановилась и замерла, глядя в пол, — двадцать восьмого…

Она как-то резко, без всхлипываний, завыла, будто корова.

Я осмотрелась и поняла, что в доме ее, скорее всего, слышно уже. Обняла и прижала голову ревущей к своей груди.

— Это с кем ты, Варвара? Сколько раз было гово… — голос Вересова оборвался, когда я задрала голову к окнам второго этажа, чтобы взглядом убить этого черствого, плюнувшего на своих людей заучку.

— Да, это я. Вы подслушиваете, Кирилл Иваныч? — Еленушка из меня вырвалась, как гончая, ожидающая на коротком старте “ату” за зайцем.

— Еще чего. Услышал вой, подумал, что во двор теленок забрел. Знаете, в прошлом году зашли три коровы, так мы с большим трудом их выгнали. Они столько посадок перемять успели, — он сидел на подоконнике второго этажа, и с блуждающей улыбкой на губах рассказывал историю о коровах. У меня на груди, уже молча, но все еще сотрясаясь от всхлипываний, страдала Варвара.

— Да вы… — я только хотела высказать все, что думаю об этом самовлюбленном, не видящем ничего дальше своего носа, считающем себя пупом Земли истукане, как рот мой намертво запечатала пухлая рука замолкшей экономки.

— Тщщщ, — протянула она мне на ухо и потянула в дверь кухни, где клубились пары над двумя котлами.

— Чего ты меня заткнула? Он же хозяин всего этого дома? Вы же на него работаете! Так какого черта ты все на себе тащишь? Пусть отойдет от своей рассады да поглядит, как на деле обстоят дела! — продолжала я блажить похлеще Варвары.

— Он другой совсем человек, Елена: тонкий, ранимый, дальше своей тли проблемами ничего не считает. Тля, ежели заведётся, то всё, можно лечь и умирать. Оттого в доме и вокруг нет ни яблонь, ни груш, ни даже смородины! А муравья увидит, так велит смолу топить и с сахаром раскладывать по всему участку. Война идет все лето. Только зимой отдых знаем.

— Вы чаво тут стоите? — кухарка, вошедшая из столовой в кухню, уставилась на нас. — Там ить есть никто не начинает без тебя, Варвара.

— Недовольные? — голова Вари упала на грудь.

— Не боись. Я сменяла голову сахарную на мешочек пшена. Хорооший мешочек! И чичас каши полон котел. И на обед в похлебку добавим!

— Ты чего натворила-то, Дуня? — побелевшая, как стена, Варвара, казалось, с удовольствием накинулась бы на кухарку с побоями, но сил у нее не хватало. Она, словно воздушный шарик, оставленный после праздника на улице и сморщившийся от похолодания, прибитый к стене дома, присела на лавку.

— А чаво страшнава-та? Без сахару чаю попьют. Вон какие лбы! На их пахать бы, а не в кабинетах их уму учить. Кони же, чистые тяжеловозы! — отстаивала свою точку зрения и свой поступок повариха.

— Барин, коли узнает, огорчится ка-ак, — прошептала Варя.

— Ну тя к чёрту, я пошла кашу хлебать. А то мёрзнет стоит, пока ты тут барину своему горести отводишь, — Дуняша махнула через плечо и ушла в столовую.

— Что с сахаром-то? — мне до ужаса было интересно, почему огорчится барин, узнав, что сахар сменяли на пшено. Ведь для его же голодных студентов и старалась кухарка!

— Кирилл Иваныч строго велел поить их три раза в день сладким горячим чаем. Сказал, что для мозга это необходимо!

— Всё, пошли есть. Найдем мы им сахара… для мозга, — я почти силой подняла Варвару с лавки и повела в столовую, потому что после слов о горячем и сладком чае у меня от голода свело желудок.

Увидев меня в мужской одежде, сидящие в столовой сначала зашептались, а потом и вовсе захохотали в голос.

«Да чтоб у вас послипалось всё. Сахара им…» — Еленушка в моей голове, похоже, и не собиралась молчать.