Чистое везение

Глава 55

Молча, одними только жестами я показала Трофиму, что он должен забежать и облить водой Фёдора, как только я рывком распахну дверь.

Дальше всё было как в замедленной съёмке: лицо Николая, сидящего с привязанными руками на стуле лицом к нам, шальные глаза тонкого русого юноши с лампадкой в руке, оглянувшегося на шум за его спиной. И второй серией уже я заметила кровь на голове Николая, поток воды, а потом и само ведро, уронившие Фёдора на пол.

Силы как-то моментально закончились, словно это я, а не Трофим, забежала с полной бадьёй и с размаху вылила её, как на уже горящий дом.

А после всё задвигалось с нормальной скоростью: Трофим, упавший на Фёдора, я, спешащая к Николаю, чтобы отвязать от спинки стула его руки.

— Но как вы догадались? — Николай вертел головой, не понимая, что и как произошло.

— Сидите прямо, Николай Палыч, у вас голова разбита! — я плюнула на неподдающуюся моим трясущимся пальцам верёвку, крикнула в открытую дверь, чтобы хоть кто-то услышал и пришёл помочь, и осматривала рану на его голове.

— Это Елена Степановна допе́трила! Из-за того, что я упомянул про вашу приоткрытую дверь! — кряхтя, но удерживая распластавшегося на ковре поджигателя, чуть не натворившего беды, отчитался довольный проведенной операцией Трофим.

Потом была толпа наших студентов, набившихся в комнату. Пацанов отправили за доктором и городничим. А дальше я прислонилась в коридоре к стенке и заплакала. Навзрыд, громко, крупнющими слезами, застилающими глаза, не дающими отдышаться. Я ревела белугой, жалея себя, всех, кого здесь узнала и полюбила, и о том, чего лишилась, покинув мой прежний мир и мою привычную жизнь в кругу родных.

Но в какой-то момент, когда Варя вела меня в столовую, поняла: всё, что здесь произошло с первого моего дня в этом теле — череда огромного, просто фантастического везения!

Если смотреть на эту жизнь прямо, без наклона головы, то всё совсем нехорошо. А если чуточку задуматься, наклонить-таки голову хоть на пару градусов, сразу понимаешь: мне чертовски везло!

Потом меня отпаивали каким-то отваром, пахнущим пустырником, укутывали в одеяло, укладывали в кровать. И чья-то рука гладила мою голову до момента, пока я заснула.

Утром открыла глаза отдохнувшей и настолько непомнящей вчерашнего, что улыбнулась, глядя на заливающее комнату)солнце, и довольно потянулась. Первое, что озаботило — светило это солнце так, будто уже обед. А у меня дел невпроворот, чтобы дрыхнуть, как барыня! И только когда начала обдумывать: чего это я разоспалась, тяжелым обухом по голове ударило вчерашнее.

Я села, отдышалась, словно случилось всё только что, и попробовала вернуть ту самую улыбку. Вспомнила Варю, свою истерику, её руку на своих волосах. А еще детскую колыбельную:

«Л юли, люли, люли. П рилетели гули. С ели в красных ботах на резных воротах …».

— Почему гули в ботах? — прошептала я себе под нос, потом представила голубей в ботах и улыбнулась. — Я везучая! Я чертовски везучая! Что бы я ни начала делать, мне во всём повезёт! — уже громче добавила я и поднялась с кровати.

За окном гомон мужских голосов, трескотня моих мальчишек. Смех. И в форточку тянет дымком от Никифоровой вонючей «козьей ножки».

Улыбка расползлась еще шире.

— Дуняша, осталось чего перекусить? — я прошла в столовую коридором. Не хотелось пока говорить со студентами. Прежде я хотела узнать у Вари, как наш Барин?

— Господь с тобой! Еленушка, — стоя ко мне спиной у печи, Дуня подпрыгнула, лязгнув ухватом по загнету. — Есть! Всё у нас есть! Пироги пеку с повидлой, малину распарила! Праздник сегодня барин объявил! Самый настоящий: с самоваром на улице, с баней, коли кому надо!

— Ой! А баня как же? Который час? — я подскочила с лавки, вспомнив о своём «детище».

— Сядь, дурная! Наталья с собой ту девку привела. Годная девка! Я туда сама заглядывала, как квашню опустила. А потом ходила, когда пирог первый поставила. Всё там по путю́, не мороси́ больно! — она отёрла разгорячённое лицо платком, села рядом со мной и, взяв мою руку, заложила её на свою.

Так мы сидели несколько минут. И без единого слова я чувствовала её поддержку.

— Дунь! — вспомнив о Николае, выпалила я, и она подпрыгнула на лавке. Потом вскочила, в шутку полоснула по мне своим платком и засмеялась:

— Вот ты, холера неуёмная! Не верила, что ты сама с лиходеем справилась, а щас верю! Ты ить не мытьём, так катаньем замучаешь!

— Дуня, как там Николай Палыч? Голова у него разбита была!

— Лучше прежнего Николай Палыч. Свеж и румян, аки мак! Там ранка-то — тьфу! — она высунула язык и сделала вид, что плюёт. — От-такая, — раздвинула большой и указательный палец сантиметра на два. — Ужо вон бригаду свою гоняить. Утром конями тут топотали, а чичас твою картоплю рыхлят! Дожжом прибило землю, а он им рассказывал, что картопле надобна дышать воздыхом! Смешной, сил нет! Воздыхом! Картопле! Дышать! Будто рот у ей есть! Ишо бы чаем её напоил! — она рассказывала и смеялась, а я засмеялась с ней.

Потом в столовую пришла Варя, и мы смеялись уже втроём, когда я выдавала свою версию вчерашней операции «Огнеборец». Трофим и барин, конечно, уже не раз рассказали всё и экономке, и Никифору, желающему побольше подробностей драки. Но моим подругам нужны были теперь детали от меня.

В огород свой я вышла осторожно: почему-то ой как не хотелось встретиться с Николаем. То ли оттого, что всё еще корила его за несерьёзность, за то, что отнёсся к моим словам с недоверием. То ли из-за того, что видела его там привязанным, раненым, испуганным.

С первого дня он казался мне очень смелым, говорливым и более внимательным, чем Вересов, замкнувшийся в себе. Сейчас мне казалось, что ему будет неудобно за свое поведение, а я этого не хотела. Потому что его весёлый, уверенный голос, подтрунивающий над работающими студентами, звучал уж больно наигранно!

— Ребята, в шеренгу ста-но-ви-ись! — вдруг чётко и громко скомандовал Николай в момент, когда я вышла из-за теплицы, и его лицо расплылось в улыбке.

Парни побросали тяпки и выбежали на зеленую дорожку, вытянулись в шеренгу.

— Троекратное ура нашей героине! — прокричал он, встав первым в шеренге. И вместе с юношами заголосил: Ура! Ура! Ура!

А потом толкнул бедром стоящего рядом с ним, и парни, как кости домино, повалились друг за другом. А барин, до этого, как и все, в распахнутой рубахе и штанах, босиком рыхливший мой огород, подбежал ко мне.

— Николай Па-лыч! — все произошло так быстро, что я сама не ожидала. Он подхватил меня и закружил на руках с криком:

— Моя спасительница! Сгорел бы я синим пламенем, дурак, коли б не вы, Елена!

— Поставьте меня, смотрят же все! — бормотала я, заметив, что из-за угла прибежал Трофим и мои четверо пацанят. Андрейка и Костя были мокрые, исходили паром как самовары. Наверное, из парной.

Когда шутник поставил меня на землю, поняла, что всё неудобство перед ним прошло. Поняла, что он молодой, не держащий зла ни на себя, ни на других. И очень яркий мужчина.

Он часто дышал, улыбался во весь рот и смотрел на меня во все глаза, как-то… незнакомо. Будто это была не я. Не на меня он смотрел.