Чистое везение

Глава 36

— Ты чего сияешь, как бутылка с постным маслом на солнышке? Коли отец пригрел, просил остаться, ты повремени с этой идеей, девка. Тебе ишшо самой семью заводить, а для того в вертепе жить не стоит, — дождавшись, когда возница проводит меня до ворот, Никифор открыл калитку и впустил меня внутрь. — А дух-та какой! Ой, чичас упаду от аромата, — голос его сделался как будто больным.

— Идем, поделюсь, актёр погорелого театра, — засмеялась я, заторопившись в каморку к деду.

— Они пироги из чего, из мёда пекут? — кружил он над свёртком, вынутым из корзинки, пока я отрезала щедрый кусман.

— Похоже на то, Никифор. Да дело не в пирогах, — я присела и велела есть, не ждать, когда уйду. — Не уйду я от вас никуда. Всё понимаю, чем мне это обернется. Не бойся, — успокоила я Никифора.

— А я и не пугливый. Знал, что ты неподкупная, только ежели еще поедешь, не отказывайся от стряпни-та, бери. На хлеб, на его ить обижаться как? Еду нам Бог дает, — закатив глаза от сладости первого кусочка, с полным ртом поучал меня хитрый старик.

— Эх ты, животом все грехи отмоешь?

— Свои и чужие, — подтвердил Никифор.

— Ладно, пойду, дел ещё навалом, — я налила ему из чуть теплого чайника светлой и ароматной заварки в кружку. Запах напомнил мне о смородине. — Во сколько к тебе прийти? Помнишь про смородину? — уточнила я.

— Через пару часов, не раньше, милая. Я после такого подремать должон! — махнул мне рукой дед, чтобы не отвлекала его от угощения.

«Один плюс — не будет по двору таскаться и меня не увидит у ворот склада.», — порадовалась я в душе.

Переодевшись, я дошла до огорода и замерла: наши студенты, как жуки, заполонили все грядки и торчали на них исключительно окороками вверх. Я могла пройти незаметно, только если они нашли там золотые монеты. Потому спрятала корзину за спину и уверенно направилась к нужному месту. Белье, сохнущее в той стороне, было убедительной причиной.

Пара молодцов заметили меня, но быстро потеряли интерес. Я свернула кое-что из подсохшего и, поняв, что больше интереса не представляю, подошла к воротам, прижалась к ним спиной и постучала как оговорено.

— Ты чего, дурная? Там видела, сколько мужиков? Нас свернут в три рога! — раздался недовольный шёпот.

— Корзину забери, там пироги. Если не заберёте, сама поем. Можете тихонько приоткрыть, она на полу у притвора, — сообщила я и, подняв рубашку, чтобы аккуратно свернуть, закрыла обзор.

Дверь позади щёлкнула, потом тихохонько упёрлась мне в спину, значит, открылась. А потом снова скрипнул запор.

— Ух ты! Благодарствую. Совсем не дурная, отказываюсь от сказанного. Уходи. А то заподозрят чего. С раннего утра тут шуршат. Нам бы до уборной хоть на минуточку. Тут ходить — себе дороже: потеплеет, и так вонять будет, что…

— Все, рот закрой и иди ешь, ты ведь Мишутка?

— Ишь, как я ей в душу запал! — довольный шепоток другим голосом чуть не присвистнул от важности.

— Значит, Константин Абрамыч? — чуть сама не засмеялась я в ответ на важность детворы.

— Он самый. Всё, иди. Тебя Елена зовут, мы в курсе! — нетерпеливо зашептал мальчонка.

Я постояла еще, делая вид, что наблюдаю за работой молодых агрономов, потом сходила за лопатой и принялась за начатую уже грядку. Кто знает, как пойдут дела у Вересова, хоть что-то выращу сама. Да и мальчиков я прятать постоянно не планировала.

«Спросят меня, чем они будут заниматься, я им сразу отвечу: — Вот, господа, огород будем сажать. А потом за ним надо ухаживать. Тем и кормить буду.», — размышляла я, но всё равно понимала, что этого мало, чтобы легализовать мою подпольную ячейку.

Потом с Никифором мы сходили в околоток, где росла смородина. И только серьёзный окрик деда остановил меня: я нарезала веток не меньше, чем на пятьдесят веников. Нет, из них веники я вязать не планировала. А только добавлять к березовым.

Под рассказы сторожа мы все их обвязали и развесили сушить на складе сразу возле комнаты деда. Место для этого самое подходящее: сквознячок, темнота и самое важное — сухое помещение.

Вечером, сразу после ужина, на котором я смогла раздобыть каши и сухарей, дождалась темноты и с нетерпением пробралась к нужным воротам.

После стука ворота приоткрылись, и в секунду две пары детских ручонок затянули меня вместе с котелком внутрь.

Я дала им поесть, всматриваясь в угол, где они сидели. Дождалась, когда в темноте прекратится мерный стук ложек по котелку. Два ящика, которые они сдвигали открытыми сторонами друг к другу, превращались в кокон, спасая от ветра и, наверное, даже мороза.

— Сколько вы уже здесь? — прошептала я.

— Чичас май? — уточнил Мишутка. Теперь я могла узнавать их по голосам.

— Май, — подтвердила я.

— Ежели начало, то три месяца, считай. Вначале холодно было, но мы утащили с забора два тулупа, да еще каких тряпок. Спали в обнимку. Тут костерок-то не разведёшь. Иногда ночью по очереди спали перед кухней в тамбуре. Не особо тепло, но получше, чем в этой катаве́рной[i], - протянул Костя.

— А откуда вы? — этот вопрос, наверное, был самым важным.

— Из деревни. Когда невмочь стало, решили идти за… — Мишаня уже готов был сказать, но на него шикнул Костя:

— Эй, ты чего? Мы ж обещали не выдавать!

— Трофим? — предположила я, но сказала уверенно, словно в курсе вопроса.

— Откуда знаешь? — недовольно пробурчал кто-то из старших.

— Ну, я много чего знаю. Так что лучше не врите! — предупредила я.

— Да, он, — в темноте было не разглядеть лица Кости, но я легко представила грязную мордаху и то, как он кусает и без того покусанные губы. — Он нам и за батю, и за братюню был в деревне. Мы из разных семей, да только бедных одинаково. А как он ушел, так жизни не стало: есть нечего, батьки у нас ни у кого нет. Мы все лишние рты, тётенька. Вот и пошли в Москву искать дом учёного. А как нашли, еще неделю на улице жили, караулили по очереди Трофима-та.

— И он вам открыл ворота? Впустил в склад? — спросила я, как только мальчик замолчал.

— Нет, велел идти в работный дом. Там хоть тяжело, да кормят. Мы пошли, а там Мишуня руки отморозил, а Костюха от голода сознание терял, — сквозь зубы процедил Андрей.

— Ну, мы бы вытерпели, коли не весь день на морозе. Большие уже, — оправдался Мишанька.

Я молчала, боясь дышать, и крепилась, чтобы не зареветь в голос от этих ужасов.

— Пришли назад. Ночью перелезли через забор. Кады дед ушёл, а бытовку не закрыл, мы хотели еды у него там поискать. Сыскали целый склад с ящиками. Ночь там перебились, а на следующую пошли по усадьбе. Тогда и выяснили, что Дунька еду оставляет. Объелись тогда так, что животами маялись два дня. Спать не могли, — Костя рассказывал хоть и негромко, но очень эмоционально.

— А Трофим? Он так и не узнал, что вы здесь? — спросила я.

— Узнал. Нельзя ему врать. Он нам не простил бы. Помогал чем мог, а потом сам падать начал от голода: своё отдавал. Мы и припугнули, чтоб остепенился. Сказали, что сами добывать еду будем. По округе ночами лазали. Где мясца из-под навеса унесём копчёного, где в ямку слезем. А там даже ягоды сушеные были. Их-то мы два мешка сюды принесли. Яблоки особенно хорошо — жуёшь, жуёшь и вроде сыт.

— Понятно. Сейчас-то не холодно? — спросила я, прикидывая, где можно разжиться одеялами.

— Не-ет, тётенька. Чичас чистый курорт! Вши только распоясались, как оттеплили. Помыться бы да постричься, — тяжело вздохнул Мишаня.

— Придумаем чего-нибудь, малята. Придумаем, — пообещала я. — А сейчас я пошла. Завтра постараюсь утром кашу принести.

Сердце разрывалось, обливалось кровью от этой истории. Мотивации у меня теперь было хоть отбавляй. Главное, не торопиться и всё обдумать, иначе окажусь на улице вместе с мальчишками.

[i] Катаве́рная — мертвецкая, покойницкая