Чистое везение

Глава 17

Когда через пару дней на ужине я отметила, что еды убавилось, все чаяния Варвары и все ее переживания стали для меня обретать наглядность. Чётко становились заметны черты грядущей бедности.

Квашеной капусты было достаточно. Как и раньше, она поблескивала в деревянных мисках ароматным маслом, хрустела на зубах, но сытости, которую давали каша и картошка, не несла. Мяса и раньше было очень мало. Вернее, это даже были кости, на которых варили щи с той же самой кислой капустой.

А хлеб… Теперь нарезанный крупными ломтями каравай не стоял в центре стола, как в первые дни моего появления в усадьбе. Каждому полагался кусок, но разной величины.

— Говорю же, домой надо ехать. Пахать скоро время придет, а мы здесь в бирюльки играем, — недовольный, высказывающийся уже не в первый раз снова проявился, и голос его теперь звучал куда увереннее.

Я не постеснялась, как в первый раз, и отклонилась назад, чтобы увидеть смельчака. Но тот больше ничего не говорил. А вертящиеся головы в сбившихся париках поворачивались то в одну, то в другую сторону, перешептываясь.

Варвара, как всегда, брякнула по столу ложкой, но шепотки не затихли. Я тайком глядела на нашу начальницу и уже не видела той уверенной крикливой бабы. Ее глаза бегали по лицам пареньков и мужчин, сидящих на другом конце длинного стола. Управляющая даже ела, не опуская взгляда на тарелку. Казалось, она понимает уже, что ничего сделать не сможет. А вот выявить недовольных и передать их имена ученому куда важнее сейчас, чем устраивать воспитательные беседы за столом.

— Варвара, могу я с тобой поговорить? — поймав ее после ужина, спросила я. Ожидала я, естественно, очередной колкости, но женщина просто обернулась и посмотрела на меня как-то очень печально.

— Чего тебе? — устало спросила экономка.

— У меня есть немного денег. А еще я могу продать часть своих платьев. Есть даже новые. Может, на месяц и хватит с натягом. Хотя бы на хлеб.

— Ты и без того здесь работаешь не меньше тех, кому за это платят, — она собралась было уже уйти из опустевшей столовой, но я поймала ее за руку.

— Я и пришла сюда по своей воле, не просила оплаты. Может, чего еще можно придумать? Территория вон какая большая, а кроме огорода и этажа для учебы и практики, понимаю, не используется? Могли бы те строения по границе усадьбы в аренду сдавать. Хоть за муку или зерно, — я не собиралась отступать, но глаза женщины от моего предложения не сверкнули.

— Не хватало здесь чужих еще! Со своими бы управиться. Барин такого не любит! — пробурчала недовольная Варвара, но руку не выдернула, не поторопилась уйти.

— Позволь мне осмотреть склады? Конечно, в свободное время! Я просто одним глазком гляну! Обещаю! — я даже глаза опустила, чтобы ее насмешку не увидеть.

— Да гляди, чего там… мыши, пыль да паутина по всем стенам, — теперь Варвара отвечала несколько добрее. Или мое участие в беспокоящем ее деле растопило ледяное сердце, или ей и правда было плевать и вообще не до меня.

— Спасибо! — я поторопилась в постирочную, где после ужина мы замачивали грязную одежду, чтобы рано утром ее стирать, потом развешивать на солнечной стороне за домом.

Никифора я нашла не сразу. И только по чуть приоткрытой дверке в дворницкую поняла, что он там.

— Есть кто? — сунув голову в притвор, спросила я негромко, чтобы не напугать и без того нервного деда.

— Есь, а как жа! Хто-то есь, коли открыто. Ты, Елена? — голос деда послышался где-то вдали. Потом в темноте начал плясать по стенам огонек, и через минуту появился и сам Никифор.

— А вы там по всему коридору этому можете пройти? Я видела, там ворота есть: и с улицы, и со двора, — играть в любопытную мне не особо нравилось. Но и не хотелось получать разрешение на осмотр, приплетая к делу имя Варвары.

— Да отсюда, из моей каморы, можно вкруг по этому коридору всю усадьбу обойти. Чудна́я постройка, барышня. Как есть чудна́я! — дед поставил лампу на столик, и я осмотрелась.

Был здесь кроме стола и табурета сколоченный, наверное, лет сто назад лежак. На нём достаточно пышно, но скомканно, лежала старая перина, хорошее толстое лоскутное одеяло в красный и зеленый квадрат и две подушки. На столе две железных кружки и одна маленькая фаянсовая чайная чашка без ручки, железная тарелка, накрытая вполне чистой салфеткой.

А еще в каморке была печка, вроде буржуйки. Возле нее всю стену занимали некрупные кругляки дров.

Небольшие окна в жилище выходили на две стороны: одно на ворота и часть двора, второе — на улицу и уличную часть ворот.

— Как у тебя тут интересно, Никифор! — не найдя сказать чего другого, заявила я.

— Да чаво тут интересного? На зиму этот ход закрываем, и приходится дверь сукном забивать. А на лето откупориваю всё, значица. Чтобы прохлада гуляла, да просыхал склад, — он указал на дверь, из-за которой пришел только что.

— А можно мне его посмотреть? Склад этот! — понимая, что уже темно, а ходить там с лампой мало приятного, мне нужно было как минимум получить одобрение. Да, дед здесь был не самым первым в руководстве, но отношения наши с ним портить не хотелось. Пусть посчитает себя хозяином хоть этого пустого и никому не нужного склада.

— А чаво нельзя-то? Те́мень токма. Может, завтрева с утра, опосля твоего пробега? — он хитро прищурил глаз, достал из кармана скрученную уже «козью ножку» и, прижав губами, пошамкал беззубым ртом. Потом вынул из почти погасшей печки недогоревшую щепу и затянулся.

В его тесном помещении моментально все заволокло густым и вонючим дымом.

— Ишь, как туда тянет? — он приподнял со стола лампу, и я увидела, как облако дыма, собираясь в тоненькую кисею, тянется в темноту за приоткрытой дверью.

— А что, там вентиляция есть? — ляпнула я.

— Хто-о? Не знаю я никакую теляцию. Трубы там стоят. Значит, для отвода сырости. Стена-то толстенная, кирпичная промерзает коли за зиму, весной «плакать» начинает. Сырость такую развело бы здесь, что ууу-ух, — протянул он. — А так отходит через трубы.

— Утром приду. Отдыхай, Никифор, — я поторопилась в дом. Прохладный вечер уже переходил в стылую ночь, и голые руки без привычной шали покрылись мурашками.

Утром я проснулась, видимо, еще раньше, чем обычно. Выйдя на улицу, дыма из кухонной трубы не увидела. Это означало, что нет еще и шести утра. Вересов выходил на пробежку после семи, завтракали в восемь.

Дед тоже должен был еще спать, но мне уже не лежалось. Свет только-только забрезжил, но на улице уже различались силуэты построек, теплиц, дым из их труб.

— Дым? Кто-то же их топит! — пробубнила я себе под нос, быстро оделась, на этот раз под свободный пиджак, завязав узлами за спину шаль. Подняла воротник и вышла в сырое неуютное утро.

Дым из всех теплиц шел дружный. Дрова разожгли не вечером и даже не час назад. Обойдя первую теплицу, всмотрелась внутрь, но не увидела никого. Так же во второй. У третьей, в отличие от двух первых, огромных, совсем маленькой, имевшей остекленной только крышу, дверца была приоткрыта.

Раньше я считала это строение сарайчиком. Но буквально на днях увидела там копошащихся «студентов». Дождавшись их ухода, заглянула внутрь. Обитые войлоком деревянные стены, в остекленных ромбах крыша, малюсенькая печка. А в центре, в большой кадке куст, похожий на картошку.

— Видать, важный сорт какой-то, раз для него одной целую теплицу отгрохали, — пробубнила я снова себе под нос, протиснувшись второй раз в эту тепличку.

— Ты чаво не спишь. Как корова блудливая, лезешь во все шшели! — в ответ моему бурчанию пробурчал дед Никифор, свернувшийся калачиком возле печурки.

Было ощущение, что он караулит эту разрастающуюся картошку. И если стукнет мороз, готов греть ее не только дровами, но и своим телом.