Чистое везение

Глава 23

Оставив мешок, Варвара с кухаркой ушли в лавки. Видимо, продукты купить было уже необходимо срочно. А я, испытав лёгкое ощущение стыда за свое безделье на фоне меценатства, пошла собирать высохшее бельё, а потом заняться починкой.

За обедом и ужином было очень тихо: ели быстро, не переглядываясь и не перешёптываясь. Лицо Варвары отражало крайнюю степень удовлетворенности.

Воскресенье, которого я боялась, прошло спокойно. А потом и понедельник. Во вторник, почувствовав свою неуязвимость, осмелела и направилась в «катакомбы», чтобы пройти вторую часть склада. Ящики загромождали еще три больших помещения. А дальше до самого конца, как и в начале, тянулись пыльные пустые отсеки.

— Ни единого интересного предмета, — выдохнув, прошептала я себе.

Открыла ворота, выходящие во двор снова у самых ворот, и сделала шаг на улицу, где в темнеющем небе собиралась гроза. Первая в этом году.

Потом мне показалось, что я снова услышала возню. Далеко, там, где складируются эти самые ящики. Я замерла. Но стало тихо. Мыши? Да слишком уж громко для мышей. Они никак не смогут сдвинуть эту тяжеленную кучу. А звук походил на тот, с которым я двигала пустую тару, освобождая себе путь.

Подул ветер, приподнимая на крыше железо, и мне стало не по себе. Я вышла и, прикрыв ворота, вернулась в дом. Никифор обещал закрыть к вечеру обе открытые специально для меня двери.

Студенты ходили по струнке за Вересовым, замолкали, когда я пересекалась с кем-то из них. Но большинство времени они проводили в теплицах. А я подсматривала за их работой из окон второго этажа, куда бесшумно пробиралась, когда знала об отсутствии Варвары.

Май начался с ночной грозы: мощной и сухой. Как правило, такие грозы были опасны пожарами. Дом не спал до трех ночи. То и дело на улице и в коридоре я слышала голоса Никифора и хозяина, перебиваемые ответами студентов. С вечера заготовлено было несколько бочек воды, на которых настоял Никифор.

Под утро небо разродилось ливнем. Отсверки молний штриховали небо узорами, похожими на морозные ветки. И заснула я только когда гроза ушла далеко, и только эхо ее канонады долетало до усадьбы.

А проснулась от голоса Варвары:

— Девять часов уже, соня. На завтрак не явилась. Я подумала, что болеешь, — я поразилась тому, как её голос и вообще отношение ко мне преобразились.

— Пока греметь не перестало, не могла заснуть, — зевая, я вскочила и принялась прямо при ней переодеваться.

— Тощая ты какая, Елена! Не кормили тебя, что ли? — взгляд экономки выражал боль.

— Лежала долго, после того как упала с моста. Да и до этого не сильно толстой была, — прикрывшись платьем, ответила я.

— Никифор тоже переживает. Говорит, мол, не бегала сегодня. А ты не бойся этих мужланов. Не слушай их. Хочешь бегать — бегай, лишь бы работе не мешало. Барин говорит, что это здоровье приносит. А я вот со своей ногой не то что бегать, ходить-то не могу ровно, — она подняла юбку, и я увидела затянутую в чулок широкую, заметно отёкшую щиколотку.

— И давно у тебя так? — у меня от долгого сидения на кране тоже была точно такая же щиколотка: отёчная, даже красноватая. Но как только стала больше ходить, отёк перестал быть багровым.

— Вывихнула зимой, поскользнулась, — Варя опустила юбку и поспешила на выход. — Подойди к Дуняше, она тебе каши оставила, — как-то виновато улыбнувшись, добавила женщина, недавно бывшая моим противником.

— Спасибо тебе, Варвара. Хороший ты человек. Прости, что огрызалась, — поторопилась ответить я, пока она не ушла.

— Это я словно собака злая, Еленушка. Тут одно время проходной двор был: не работать приходили, а про усадьбу побольше узнать. Дочь купца Васильева, наверное, из-за этого и продала усадьбу: никакого житья нет с тёмным людом. А мы вот сейчас расхлёбываем. Вот и подумала, что ты за тем же явилась.

— Да не за тем же. Просто больше мне некуда податься, Варвара. Не в монастырь же! Жизни еще не видела, — я причесала волосы и, уже с трудом переступая, заторопилась в уборную.

— Коли так и окажется, не дам тебя в обиду. Ни я, ни барин. Он, коли действительно прижмёт, совсем не такой, каким ты его видишь. Он стену каменную сдвинет, а своего добьётся! — уже в спину мне поделилась Варя.

«Да видели уже, поняли.», — вспомнила я рык барина у лестницы. Если его довести до белого каления, он и правда вовсе не телок, как я думала. Великой терпимости человек.

А часа в три, когда я, закончив с починкой раньше остальных, направилась к теплицам, меня окликнул сторож. Я не торопилась, возвращаясь из сада с молочно-зелёными, набухающими и отчетливо пахнущими смолой после ливня почками. Ничего не могло меня вывести из равновесия после утреннего разговора с экономкой. Пока у меня было время, чтобы прийти в себя, хорошенько осмотреться, узнать законы и привычки этого времени. И пусть я чинила подштанники, стирала и мыла полы в бесконечно огромных залах. Я считала, что путь к вершинам нужно начинать от их подножья.

— Тебя там… ты гляди… я как в тот раз… за углом постою… — кряхтя встретил меня Никифор у угла главного дома.

— Да чего ты икаешь, Никифор? Софья заявилась? Ну вот, значит нашла пять рублей. А ты говорил, не найдёт, — я уже видела стоящую за забором коляску.

— Нет, это не девки твои. Это батюшка твой приехал… Степан Семёныч. Не орал, но смотрит так, будто я сам тебя у него выкрал. Ворота я отпирать не стал, на всякий случай… Гляди, коли что, я тут, — он пошел левее, чтобы остаться незамеченным, когда встанет за стену склада, а я…

Я на тот момент так опешила, что идти продолжала чисто автоматически.

— Еленушка, доченька, — красивый бархатный голос чуть дрожал. Когда увидела стоящего возле лошади мужчину, я замерла.

Не знаю, насколько это было возможным, но мой престарелый друг Валерьяныч на фотографиях его молодости выглядел так же: высокий, подтянутый, но словно начавший заплывать жирком. Мужчина замер, держась пальцами за ремень на животе.

Его ярко-голубые глаза из-под тёмных бровей смотрели на меня уверенно, тепло, но не грозно!

— Давай собирайся. Поедем домой. Будешь с нами жить. Фёкла рада будет, даже не сумлевайси, — ни капли не смущаясь перед дочерью за свои поступки, отец приглашал дочь ехать с ним в дом своей любовницы.

— А матушку ты тоже к Фёкле отвёз? — только и смогла я спросить. Внутри сжался тугой колючий ком вовсе не моей обиды. Грудь часто заподнималась, будто вот-вот я готова была зарыдать. Но, глубоко вдохнув, я упёрла руки в бока, не давая им сложиться на груди, невольно закрываясь, защищаясь.

— Чего ты несёшь, Елена? Ну чего? Хочешь меня корить, кори. Только не здесь, ладно? Дома будешь говорить. Айда, не тяни время! Я могу зайти да с вещами помочь!

— Никуда я отсюда не уйду, Степан Семёныч. И ни за что не выйду к тебе. Поезжай к своей Фёкле и живи как знаешь. А меня позабудь. Она тебе еще нарожает…

— Братец у тебя народился три недели назад, Еленушка. Я Казимиром назвать хотел, а она ни в какую, Фёкла-то! Говорит, мол, тоже Степаном будет! — он рассказывал это с таким лицом, словно речь шла не о нём и женщине, разбившей семью, не о предательстве, столкнувшем её с матерью чуть ли не в долговую яму, а о любимых людях, которых и мы должны знать, и радоваться должны вместе с ним.

— Уезжай и больше не ворочайся! — вставив словечко Никифора, я отвернулась и пошла к дому.

Беспокоило меня совсем не поведение отца, не то, что он, виноватый кругом, приехал за мной, а то, что я не могла представить его рядом с матерью Елены.

Степан — человек праздника, моложавый, довольный. Я уверена, скоро он снова встанет на ноги, вернёт себе прежний статус. Такие именно так и живут!

Мария — красивая, но живущая жизнью отшельницы, не будучи монахиней, старящая себя платками, не интересующаяся делами и жизнью мужа вообще. Она, даже узнав о его любовнице, не поверила мне. А ведь Москва сейчас — это большая деревня, где слухи как мухи.

Представляя отца, видится веселье: гармонь, гитара, цыгане и танцы. Подумав о матери, видятся скорбь и лишения.

— Так… Выводы делать я права не имею. Мать я знала несколько дней. И то в беде: с ребёнком, лежащим который день без сознания, и пропавшим мужем. А его и вовсе — десять минут от силы, — сказала я себе и заторопилась к двери.

— Я завтра ещё приеду. Подумай. Степана тебе привезу показать. Неужто брата не хочешь поглядеть? — прокричал мужчина, бывший когда-то отцом Елены. Но я не обернулась.