Чистое везение

Глава 24

Во мне не то чтобы кипела злость на отца… я не знала этого человека. Но обида за семью, за Елену с матерью словно впрыскивала некий адреналин, заставляя эмоции вскипать.

Вечером Никифор постучал в мое окно, заставив подпрыгнуть на кровати. Я еще не переоделась в ночную сорочку, но собиралась это сделать, как закончу расправлять кровать.

Он молча махнул ладонью, приглашая выйти. Я накинула шаль и вышла в прохладный, уже почти летний вечер.

За воротами стояли Софья и еще две девушки. Софья была одета очень странно: простое платье, словно снятое с прислуги, душегрейка без рукавов, а на голове концами назад был завязан платок.

— Ого! Чего это на тебе? — только и смогла спросить я.

— Мы пришли. Трое. Ты обещала за пять рублей показать склад, — наклонившись к решетке, тихо произнесла подруга Елены. А потом покосилась на своих, в отличие от нее, хорошо одетых товарок.

Две незнакомки стояли белым-белы, и это можно было разглядеть, хоть было почти темно.

— За троих пятнадцать рублей, — твердо ответила я и услышала, как за спиной закряхтел Никифор.

— Да, мы согласны, — эти две, мотнув головами, ответили почти в голос.

— Тогда отпирай, Никифор, и веди нас по страшному складу, — делая голос намеренно страшным, подытожила я, и сторож забренчал ключами.

Как ни странно, но Софья была уверена в своем поступке и, высыпав мне в ладонь три влажные полновесные пятирублёвые монеты, мотнула головой, приглашая девушек идти за ней.

Я не знаю, на что они поспорили, но моя подруга мне теперь очень нравилась: даже переоделась, чтобы выскользнуть из дома или чтобы ее не узнали прохожие. А может, предусмотрела и то и другое.

— Если сразу убежите, деньги не отдам, — стоя перед распахнутой в темноту дверью, предупредила я. Обернулась на девушек, и те закивали, соглашаясь.

Никифор никому, кроме меня, не дал лампу, потому что руки у всех троих тряслись. Сначала мы шли с ним впереди, но после того как прямоугольник слабого света, исходящего только от печки в каморке, начал пропадать, Софья попросила кого-то из нас идти за их спинами.

До первого поворота мы шли относительно быстро, но как только повернули, мне самой стало не по себе: было ощущение, что сейчас лампа осветит страшное лицо прямо передо мной.

— А увидеть-то вы кого хотите? — шепотом спросил Никифор, и этот его шепот прозвучал так замогильно, что девушки даже закричать не смогли, лишь глубоко вздохнули и замерли… Потому что впереди что-то заскрипело.

У меня лично подкосились и начали трястись ноги. Звук был точь-в-точь таким же, как в прошлый раз: словно тяжелый, хоть и пустой ящик размером примерно метр на полтора, подвинули по каменному полу.

Я обернулась и осветила три пары распахнутых в ужасе глаз. А потом над головой самой невысокой, и глаза Никифоре. В них был не столько страх, сколько непонимание.

— Ветер, наверно. Двери иногда скрипят, — неуверенно озвучил он то, во что сам не верил. И это тоже читалось на его лице.

— Точно не Кыца? — тяжело сглотнув, спросила Софья.

— Сто лет прошло, если не больше. Усадьба его сгорела, а он пропал, — мне самой уже захотелось услышать что-то логичное, пусть даже сказанное своим голосом.

— Говорят, его забили тут же после пожара, но тело потом не нашли, — высокая, светловолосая, со смешно вздернутым носиком, Лидия, кажется, не двигалась и не дышала.

— Ну дык… идем дальше, али нет? До яшшиков ишо далеко. Они и скрыпят, поди, — Никифору, похоже, это уже надоело.

— Идем! — твердо сказала Софья.

— Н-нет, х-хватит, — ответила низенькая, которую подруга никак при мне не назвала. И не представила нас — это я только что поняла.

— Зна-ачит, признаёшь, что трусиха? Что проиграла? А ты, Лидия? — голос Софьи звучал победно.

— Тоже, пожалуй, сдаюсь, — часто облизывая губы, прошептала хозяйка мило вздернутого носа.

— Ну вот, я-то хотела полностью пройти, — уже попривыкнув к окружающей темноте, бравировала Софья, но когда за поворотом, но, судя по звуку, ближе к нам, снова что-то заскрипело, бросилась обратно, волоча за собой Никифора, которого схватила за рукав попутно. Тот еле поспевал за прыткой барышней.

Парочка, считающаяся проигравшей, неслась за ними. А я еле сдерживала хохот. Ровно до того момента, пока они не пропали за поворотом. Тогда я бросилась за ними, представляя, что вот-вот сзади меня схватит холодная костлявая рука.

Мы даже в каморке деда не задержались: так хотелось выйти на улицу. Благо во дворе не оказалось никого, иначе нас дружно загребли бы к Варваре на «ковер».

— И как ты тут живешь-то? Страх страшный! — подытожила задыхающаяся от бега Софья. А я поняла, что ни чуточки не устала и тем более не сбила дыхание.

— Ладно, айдате по домам, барышни, а то дома вас возьмутся и примутся искать. Не вздумайте сказать, что были здесь, тогда, наверное, и розг не пожалеют, — Никифор закрывал ворота, приговаривая и пугая гостий.

— Я еще приду, можно? — шепнула Софья, как только парочка ее подруг отошли от решетки.

— Пять рублей, и хоть каждый вечер ходи, — шепнула я в ответ.

— Хорошо. Я у них сегодня выиграла червонец, — хихикнула хитрюга и побежала догонять проигравшую парочку.

— Ну вот, хоть какие-то деньжата! — Никифор заметил, что я сложила все еще до этого момента зажатые в кулак деньги в карман передника. — Можно жить-то на пятнадцать рублёв, можно, — мне даже показалось, что он завидует мне.

— Не на пятнадцать, а на двадцать. Ты мне вроде тоже проиграл? — напомнила я ему о нашем споре и засмеялась. — Не надо ничего, ты мой подельник теперь. А деньги надо Варваре отдать. Денег до конца мая не будет, Никифор.

— Так вот ты чего задумала! — он присел и хлопнул себя по коленям, уставившись на меня.

— А что ещё-то остается? Эти ученики здесь не по своей воле. Может, пара и наберётся, кто и правда хотят учиться. Остальные прохлаждаются да ноют. А кормить всех надо. Кирилл Иваныч то ли не видит, что вокруг него происходит, то ли видеть не хочет, — я не знала истинной истории хозяина и надеялась, что сторож со временем поделится со мной своими знаниями.

— Так-то оно так, — повздыхал дед и пошел провожать меня вокруг дома уже в полной темноте. Я поняла, что он больше ничего не расскажет, но давить не собиралась.

— Дык… Это… Каво там скрипит-та? — он даже остановился, давая понять, что вопрос его очень заботит и на ходу его решать нельзя.

— Я и сама хотела тебя спросить. Не в первый раз ведь уже!

— До этого ни разу такого не было, барышня Елена Степанна, ни разу! Мыши там, ишо какая живность, дык они ить тихохонькие, а тут… энти ящики нелёхкии! — сторож поднял палец, показывая важность своих выводов. — Ладноть, завтрева ворота открою, при белом свете гляну: чаво там. Спи давай, девка, отдыхай, — проводив меня до небольшой двери в задней части дома, он побрел назад.

А потом я лежала, глядя в темное окно, и скучала по движущимся по стенам теням от деревьев, появляющимся, когда их освещает проезжающий автомобиль. По шепотку внуков, успевающих перед сном поделиться друг с другом чем-то важным.

Я никогда не ругала их за эти «ночные переговоры» и просила дочку не обращать внимания: какая разница, если заснут минут на тридцать позднее, если в эти темные минуты они заодно. И как никогда понимают, что они братья, защита и поддержка друг друга. И пусть пока у них будут секреты от нас, зато в будущем они будут вместе против всех проблем.

…И я горько зарыдала. Впервые за все время, которое провела здесь. Не от безысходности или страхов за свою жизнь. Я рыдала от тоски по своим близким, оставленным там… в далеком, явно никогда больше не увиденном мною будущем, где уже прожила одну жизнь.