Чистое везение

Глава 35

Батюшка, ставший теперь уже моим, сиял, как начищенный самовар, как новогодняя игрушка, переливаясь всеми радостными эмоциями, какие только можно было себе представить. Он помогал всем рассесться, а потом сам не мог успокоиться: то усаживался на своё, сразу видно, хозяйское место во главе стола, то подскакивал, суетясь, но при этом ничего не спрашивая.

— Голубчик, Степушка, присядь уже, а то снуешь, как веник в маслобойке, — речь этой женщины звучала родником, переливалась и звенела, как вешний ручей. Улыбка моментально проявляла на чуть пухлых, но гладких фарфоровых щёчках одинаковые, как близнецы, ямочки, оголяла ровные белые зубки. А глаза её постоянно смеялись, искрились, насмехались и тут же будто ласкали и жалели взглядом из-под шикарных длиннющих ресниц.

«Царица» — понеслось у меня в голове. Я, будучи женщиной из далекого будущего, повидавшей на своем веку «иконы» красоты и стиля, не могла оторвать глаз от Фёклы. Так чего ожидать от мужчин?

Матушка Елены тут же предстала пред очи, и мне захотелось тряхнуть головой, чтобы избавиться от картинки. Если бы художнику, знавшему обеих этих женщин, было задание написать счастье и безнадёгу, то Фёкла и Мария моментально всплыли бы в его сознании. И ясно, кто из них что бы изображал.

— Коровник этот мы, конечно, избудем, а еще лучше, уедем в Петербург. Вот, только Стёпочка сидеть будет… осенью, скорее всего, — зачерпывая тоненькой ложечкой из стеклянной вазочки на витой ножке варенье, озвучила хозяйка дома.

— Дык, конечно, в Петербурх надо. Всё сейчас там, права ты, Фёкла, как всегда, права, — поддакивал отец, разглядывая поданную Ольгой, той самой служанкой и нянькой, осётра на подносе и украшенную дольками засахаренного лимона.

— Это по французскому рецепту приготовлено. Повар специально к нам приезжает, чтобы изыски в воскресенье исполнить, — Фёкла облизала ложку с вареньем, глянула на служанку и принялась сама накладывать себе в тарелку рыбу.

Я повторила за ней. Фёкла встала, подошла к мужчине, от которого безо всякого брака и, уж точно, не венчаясь, родила сына. Она мягко, словно любимому ребенку, улыбнулась незаконному сожителю, взяла его тарелку и принялась накладывать на неё всего, что было на столе.

Степан не дышал.

«Ах ты ж сире-ена, ах ты ж змея.», — пронеслось в голове, но мысль эта была не обидная, а больше выражала моё восхищение.

— А ты долго там в усадьбе играться собираешься? Отец к осени в столице лавки открывает. Могла бы сразу и в помощницы к нему идти. Я баба не жадная, делить своих детей и тебя не буду. Мне все дети — дети, — как-то совершенно неожиданно заговорила со мной Фёкла ровно в тот момент, когда в моём рту начала буквально таять, распадаясь на счастье и какое-то ещё неведомое мне сибаритское благо.

— А у тебя сколько своих-то? — я заподозрила, что батя мой — лопух, взял ее со сворой ребятни.

— Пока один, но я ведь ждать не стану. Каждый год буду сыновей таскать, — ее простота так не вязалась с внешностью, что местами мне становилось больно от этого сочетания.

— А-а, понятно, — я чувствовала себя реальной дурочкой, неопытной школьницей рядом с этой «штучкой». И на кой ей понадобился мой отец? Да, собой хорош, явно башковит, не лентяй, но ведь и не дворянин, коего она могла легко засунуть за пояс. И так и так ведь, считай, с женатым мужиком живет!

— А со временем и тебе лавки передам. И женихов в Петербурге найдётся. Почитай, вся знать тама живет. В Москве только нищее дворянство. Купцы тут правят. А тебе с твоей кровью может и повести, — отец наяривал рыбу с таким видом, будто это была жареная картошка, и ест он ее ежедневно.

— Я подумаю, — страх за своё будущее внутри меня не позволил ответить твердое «нет». Потому что жизнь была непредсказуема, как погода в мае.

— Ладно, не смущайся. Знаю, нелегко тебе так вот… — чуть наклонившись ко мне, прошептала Фёкла, как только отец вошел в дом, что-то стукнуло, а потом послышался звон, какой бывает от касания графина о рюмку. Видимо, наливал себе чего-то крепкого.

— Нелегко, — я подняла глаза и утонула в ее зелёных глазищах. Если существовали ведьмы, то она точно была одной из них. — Вы меня не заставляйте. Я сейчас сама должна пожить и выбрать, как дальше быть…

— А ты правда в том страшном доме прислуживаешь? — перебила меня мачеха.

— Правда. Только не прислуживаю.

— Коли полы моешь да стираешь, то прислуживаешь. Я ни пальцем больше грязи не трону. Все детство по чужим домам. Батюшка копейку матушке не давал. Считай, почти от голода умерли, сидя на деньгах. Н-не-на-ви-жу, — процедила она, как проклятие, последние слова. А твой отец, ты не думай, он не пьяница: вижу, как ты туда глянула. Тяжело ему сейчас. Но… — она бросила взгляд на дверной проем и добавила: — Только с твоей матушкой и её сестрой… не лехше было, милая.

Она отпрянула и заулыбалась так неожиданно, что я, даже не услышав шагов, поняла, что вышел отец.

— Спит, родненькай, хоть буди и цалуй всего, — с жаром, любовью и нетерпением прошипел отец, глядя в дом.

— Не буди. Елена не торопится. А коли не проснётся, то на днях приедет, правда? Она ведь коляску может взять на пути. А мы тут встретим. Завсегда я, считай, дома, — журчала звонким прохладным ручейком в жаркий день Фёкла.

Когда я, с большим свертком рыбы, которая, как заметила хозяйка, мне особо понравилась, со сладким пирогом, полным распаренных и щедро сдобренных сахаром, маком и изюмом яблок, ехала обратно, не было у меня в душе больше обиды на отца Елены.

Может, потому что он мне и не был отцом. А мать — эта бесцветная, счастливая оттого, что жить придется в монастыре, женщина, не была мне матерью.

В новом доме отца, хоть и не имелось подтвержденного брака, царила любовь. Нет, это не достаток мне затмил глаза, не пейзанский, наивный, будто собранный из того что есть, уют. Я видела, как они любят друг друга.

— И Бог с ними, — прошептала я, и возница, видимо, подумавший, что я что-то сказала ему, обернулся:

— Чаво, барыня? Заехать куда надобно? Так вы не стесняйтеся! Велено все ваши пожелания исполнять!

— Нет, в усадьбу едем, обратно, — с улыбкой ответила я, представляя, как мои пацаны обрадуются сладкому… действительно сладкому пирогу. А не тем, хоть и душистым, но явно «поскребённым по сусекам» пирогам Дуняши.

Этот день переменил меня, будто по-хорошему вывернул наизнанку. Нет, дело было даже не в том, что теперь я имела тыл: я не планировала пользоваться благами отца, не хотела уезжать с ними. Просто, поняла, что даже здесь можно жить вопреки правилам и надуманным законам. Я хотела и жить, и делать всё только по любви.