Чистое везение

Глава 34

Впервые я не торопилась встретиться с Никифором. Но он был проворным дедом и явно скучал по нашим с ним разговорам и этим вот редким, но очень интересным экскурсиям по «складу, где обитает Кыця».

— Думал ужо караулить тебя за ужином. Хорошо, что нашел пораньше, — услышав его голос за спиной, я натянула улыбку и с корзиной мокрого белья, как была, бросилась его обнимать.

— Дел тут накопилось столько, что боюсь лишний шаг сделать, Никифор…

— Ну, выздоровела и ладно, девка. Молился за тебя, даже в церкву сходил, хоть и суббота. Думал, ежели сегодня не встанешь, то в воскресенье пойду ужо стоят на службе. А это не больно-то радостно, знаешь… молитвы уж не помню, — он забрал у меня корзину, поставил на лавку и осмотрелся. — Сад-то уже зацветает. Глянь, на вишнях бутончики собираются. В прошлом году мы чего только ни делали, чтобы от тли ее сберечь. Поди, хозяин чего за зиму придумал уже, — дед с любовью осматривал деревца, между которыми были натянуты верёвки.

— Поди, — протянула я, вспомнив о приближающемся воскресенье и о моём визите к отцу на обед.

— Ладно, трудись. Вечером тебя найду, чайком угощу со свежими листиками липы и смородины. Нашёл кусты дикие. Ягода там мелкая, а вот листья ароматные, что аж голова кружится, — дед понял, что я не особо расположена к диалогу, и пошёл к дому.

— Не ищи, я дела переделаю и как стемнеет, сама к тебе загляну. Давно не говорили. А кусты те… ну, смородиновые. Далеко они? — этот вопрос почему-то показался мне наиважнейшим. Веточки молодой смородины в банных вениках творили чудеса: аромат стоял в бане от них такой, что пар можно было ложками есть, как модный кислородный коктейль.

— Пару улиц пройти, а там пустырь. С пяток лет, как там улица сгорела, а сады остались, вот и разросся сад дичком.

— Завтра мне надо к бате съездить, а вот как вернусь, давай сходим туда? Надо веточек нарезать. Высушим.

— Я листьев уже прорву собрал. Куда тебе те ветки? — дед свёл брови.

— На банные веники, Никифор. Ладно, не отвлекай, потом поговорим, — я начала развешивать белье, которое должно было просохнуть к завтрашнему дню, чтобы изгваздавшиеся в оттаивающем навозе ученики могли прийти на теорию в студии в чистом.

Стараясь хоть как-то возместить мои больничные прогулы, я, хоть и была освобождена от штопки, стирала, утюжила одежду и постельное бельё. Суббота всегда была заполошной. Сегодня, допустим, вся эта учёная компания вскапывала часть огорода, предназначенную для новых сортов. Земля, которую не использовали, начала затягиваться свежей травой.

— Лентяи, чёрт бы вас подрал, — бубнила я себе под нос, жалея неиспользуемые сотки земли. А ведь могли бы сами обеспечивать себя картошкой, капустой.

Варвара помогала Авдотье с ужином, когда я пришла в кухню за теплой водой. Пол в большом зале-гостиной мыли все, кто первый замечал там грязь. Как правило, эти трутни, воображающие себя важными птицами, ленились помыть туфли перед крыльцом, хоть там и стоял бочонок с ковшом. И от двери до лестницы всегда тянулся грязный след, будто очерчивал путь, чтобы остальные не заблудились.

— Брось там намывать. Как с ужина уйдут, так я девок отправлю, — пожалела меня Варя.

— Да я быстро, Варвара. Там не очень-то и грязно сегодня. Как пахнет вкусно! — я потянула носом.

Из кухни доносился дух пирогов с рыбой. Весной множество рыбаков, переходя от усадьбы к усадьбе, продавали свежую, ещё плюхающуюся в корзине с тиной рыбу. И вся почти была с икрой.

К слову, икру Дуняша жарила на топленом масле, заливала яйцом и посыпала свежим, только-только пробившимся ещё белёсым у земли луком. Это блюдо полагалось ученому. Она называла это «для ума» и безумно умиляла меня этим обоснованием. Да, кухарка все лучшее носила Кириллу Иванычу, и никто из домочадцев это даже не комментировал. Хозяина любили и уважали все без исключения.

Быстро отмыв лестницу и прихожую, я вернулась в кухню. Дуня была там одна. Увидев меня, обрадовалась:

— Хорошо, что пришла. Пригляди ещё за одним пирогом в печи. Два первых я нарезала уже на стол. Мало ли, задержусь: так ты вынь его, как корочка чуть поджаристей станет, и с противня обязательно сошмыгни, чтоб не отсырело, — Дуня перевязала платок на голове, надела свежий передник, взяла блюдо со щедрыми кусками пирога и накрытую салфеткой миску, вероятно, с жареной икрой. Глянула на меня, словно уверилась, что мне можно это доверить, и ушла.

Я улыбнулась и поспешила в столовую, где на столе стояло четыре блюда с пирогами. Вспомнив, как в моем детстве мальчишки воровали пирожки со столов, убрала верхние куски, достала с каждой тарелки по самому большому куску из середины и вернула на место верхние. Конструкция чуть просела, но особо заметно пропажи целых четырех кусков было не видно. Завернула их в полотенце, быстро вынесла к теплице и спрятала в Никифоровой «норе» из одежды.

Когда Дуняша вернулась, в столовой уже начали собираться оголодавшие аграрии. А я вынула и даже порезала пирог, уложив его ещё на одну тарелку.

— Я ужо думала, наелся наш голодный. Три дня никто ничего не таскал ночами, а вчера вот снова, — с досадой сообщила мне Дуня, но потом добавила: — Ты уж не говори Варваре. Она хоть и добрая, а вот эта её… честность да желание до правды докопаться. Не голодаем сейчас, слава Богу, — она перекрестилась и направилась к уже дребезжащему самовару.

Ужин и правда был на славу. И я, видимо, оголодавшая за дни болезни, умяла аж два куска с большой кружкой чая. А потом, налив в кухне ароматного чая в кувшин, отнесла вместе с пирогом к воротам, за которыми, как голодные галчата, моментально зашараборились парнишки.

— Приду ночью, сейчас до Никифора пройдусь. А то искать пойдёт, — прошептала я в притвор, из которого высунулась пара рук, схватила провизию и снова заперлась изнутри.

— Давай, не хворай. Можешь и не приходить вовсе, — хихикнули из-за воротины.

Впервые я с огромным трудом высидела положенные полчаса с дедом, потчевающим меня чаем. Но когда собралась пойти к своим питомцам, поняла, что сон вот-вот свалит меня, стоит присесть. И пошла к себе спать.

После завтрака приехала обещанная отцом коляска, и Никифор прибежал за мной в огород, где я начала вскапывать грядку, решив, что нельзя дать земле зарасти. Семена я планировала купить на базаре.

Пришлось быстро переодеться в нарядное и даже напялить шляпку, как велела мне Варвара.

Ехала я в этой коляске, как настоящая барыня, впервые во все глаза рассматривая Москву из прошлого. Встречались места, которые, казалось, и не изменились. Но видела я и то, что в будущем утрачено было навсегда. А сейчас душа пела от этой простоты и «богатости», а кое-где самой откровенной «цыганщины».

Дом, возле которого остановилась коляска, был поменьше того, в котором Еленушка родилась и жила с родителями. Но земли вокруг него было куда больше. Значит, принадлежал он не купцу, а зажиточному горожанину, кои не гнушались работой на земле.

Отец вышел меня встречать. И, довольный, всем своим светящимся лицом, выражал какое-то даже счастье, а не просто радость от встречи.

— Думал, обманешь, Елена, — он помог мне сойти с тоненькой железной ступеньки.

Спрыгнув на землю, я отметила, что перед домом все засыпано трухой от соломы. Не жалел отец времени и денег на чистоту.

Во дворе тоже было чисто. За крепкими воротами у крыльца стояла небольшая, но новая карета, а на задах в загоне фыркали лошади.

— Да, купили совсем недавно пару жеребцов. От таких жеребят разберут в первые же дни, — заметив мой интерес, объяснил он. — Айда в дом, Ольга пирогов напекла: и сладких, и с мясом. Дух такой в избе стоит, что не утерпеть.

— Ольга? — я вдруг вспомнила, что эту его новую бабу звали смешно — Фёклой. Отчего я быстро ее имя и запомнила.

— Прислужница. На день приходит. Готовит, моет, Степана обихаживает, — отец, похоже, был даже горд этим фактом. Я надеялась, что он осечётся и вспомнит, что оставил нас на бобах. Но он продолжал веселиться.

Первый этаж дома, похоже, только готовился, чтобы стать лавкой, и пара крепких мужиков что-то там колотили, мели, несмотря на то, что в воскресенье здесь не работал почти никто.

Лестница на второй этаж шла за домом, а не с торца, как в нашем доме. Но был тут и плюс — огромный балкон, который являлся навесом для первого этажа. Вид с балкона выходил на большой огород, по которому ходили коровы.

И вот этот самый балкон, выкрашенный белым, занавешенный легкими шторками, украшенный богатым столом с расписными скатертями, сейчас был представлен в виде столовой, где мы должны были отобедать с семьей.

Такой вот замах на Прованс меня поразил.

Но еще сильнее меня поразило другое! Из комнаты, подняв пальчиком шторку, вышла женщина такой красоты, что я замерла, пытаясь понять, кто это.

— Чего замерла, девка? Садись, вон сколько всего вкусного. Пока брат твой спит, а не орет, как всегда, можно и подкрепиться. Не думала, что приедешь, — она говорила с улыбкой, с каким-то подтруниванием во взгляде и распространяла вокруг себя ореол радости и праздника.

— Фёкла, принимай гостью, — наконец раздался голос отца за моей спиной.

— Да мы уже, — женщина с крупными серьгами, отбрасывающими блеск на тонкую длинную белую шею, сначала мне показалось, была искусно накрашена. Но, присмотревшись, поняла, что это природная красота.

Я свела брови, потому что видела отца с какой-то задрипанной кошкой, когда он приезжал ко мне в усадьбу…

— Это Фёкла? — спросила я удивлённо.

— Я! — красиво и нахально качнув головой, ответила женщина «с обложки».

— Барыня, а эту хранцусскую чуду-то несть? — на балкон вышла та самая девушка, приезжавшая с отцом. Значит… приезжал он тогда не с Фёклой, а со служанкой и нянькой в одном лице…