Чистое везение

Глава 33

«Сама тут на птичьих правах, и пацанов еще посадила на шею… А чего посадила? Они и раньше сидели, только скрывались… жили в голоде и холоде, грязные, как чертята… Ну и чем я им помогу?», — мысли в голове скакали и моментально сменяли одна другую. На все вопросы моментально находился ответ, но возникали новые и новые.

Дождавшись завтрака, я быстро съела свою кашу и, как только Дуняша присела ко всем за стол, поспешила в кухню. Студенты наши ели теперь скоро, молча и сразу торопились на третий этаж к ученому, так что никого лишнего возле кухни больше не толкалось.

Собрав со стола пустые миски и ложки, я не вызвала никакого интереса у женщин, обсуждавших ближайшее меню.

Я нашла миску побольше, наложила из котелка кашу, в полотенце завернула свежего хлеба, четыре ложки, а в кувшин налила остывающего чая.

Быстро миновав пятачок перед кухней, пробежала к стене склада и вдоль него заспешила к нужным воротам. Постучала ногой, как договаривались, и зашептала:

— Отпирайте, пока меня никто не увидел!

За воротами возникла возня и шепотки. Судя по всему, часть моих питомцев не очень-то хотели довериться и встретиться со мной так близко.

— Ну и сидите голодом, — уже громче сказала я и замерла.

За дверью щёлкнуло, и она отворилась сантиметров на десять. В щель просунулась рука.

— Ну уж нет, — я поставила ногу в притвор и, бедром подвинув воротину, прошла внутрь.

В воздухе, освещаемая лучиками солнца из окна, висела пыль. Блестела, переливаясь невидимыми глазу гранями, придавая этому сараю какой-то флер волшебства.

Из-за огромного ящика торчала белокурая, но грязная, растрёпанная голова. И те самые голубые глаза.

— Выходите, бить вас не будут… сегодня, — прошептала я и водрузила принесённый хабар на ящик, тот самый, что я отметила в первый раз, с пятнами от парафина.

— А кто боится? — светлая голова пропала на секунду, а потом из-за ящика вышел мальчик. За ним еще один, рыжеватый и грязный, как первый. Только потом, видимо поняв, что опасность им больше не грозит, из того же укрытия вышли двое старших.

— Налетайте, грязнули, — я развернула полотенце с хлебом и ложками, а голубоглазый бросился к воротам, чтобы закрыть их изнутри.

— Горячая, мужики! — довольно протянул рыжий, съев первую ложку каши и от удовольствия закрыв глаза. — Как у мамки из печи…

Они ели молча, торопясь, отталкивая друг друга от миски, жадно кусая хлеб, фыркая и хлюпая сопливыми носами, но не забывая стрелять в мою сторону белками глаз, хорошо заметными на грязных лицах. А я, делая вид, что осматриваюсь, разглядывала одного за другим.

Пара малышей были тощими и почти прозрачными. И хоть совершенно непохожими друг на друга размерами, уровнем загрязнённости и лохматости казались близнецами. Первый — светлый, синеглазый, с тонкими, но так красиво очерченными, словно нарисованными губами, что мне показалось: отмой его, и перед тобой тут же предстанет ангелок с картины.

Второй — рыжеватый. Да, именно рыжеватый. Не рыжий, как ржавчина, а светлый, жёлтый. Такие, стоит им попасть под первое летнее солнце, выгорают, становятся пшеничными. Зеленоватые глаза, нос пуговкой и полные девичьи губы, которые жадно облизывает язык после каждой очередной ложки.

— Чаво? Нравлюся? — спросил рыжий, когда мы встретились с ним глазами. — Я Мишута! — важно заявил пацан и сделал серьезное, взрослое, видимо, на его взгляд, мужское лицо.

— Ешь, Мишута, а то старшие вон какими ложками загребают, — еле сдержав смех, ответила я и отвела взгляд.

Рваные рубахи под слоями каких-то то ли кафтанов, то ли пиджаков, штаны, завернутые вокруг талии раза два, растоптанные и кое-где дырявые валенки на ногах — набор одежды каждого из них. Словно одевались они на одной помойке. Но… помоек здесь еще не было. Неужели так обносились?

— Ну, тётенька, говори свои условия, — голос одного из старших, уже ломающийся, хамоватый, но все еще детский, тонкий, прервал мои мысли.

— Сначала расскажи о себе, — уверенно ответила я и посмотрела, наконец, в лицо одного из старших.

Седина пыли скрывала темные волосы, но не могла скрыть черных глаз. Выше моего плеча, тонкий, но жилистый, судя по запястью и торчащей шее. Сжатые надменно губы.

— Я Андрейка. Больше нечего сказать, тётенька, — цыкнув, словно пытается убрать из зубов застрявшие волокна мяса, ответил паренек.

— Лет тебе сколько? — не сдавалась я.

— Нам с Ефимом по тринадцать, а этим шесть и семь, — мотнул головой сначала на сероглазого Ефима, потом на малявок Андрей. Судя по тому, что остальные благосклонно отнеслись к его словам, был он в этом коллективе главным. Ну или, как минимум, уважаемой персоной.

— Откуда вы? — стараясь не разглядывать Ефима, облизывающего ложку, а потом пальцем собирающего со дна миски и сунувшего в рот палец, спросила я.

— Откуда надо, как говорится, тётенька, — ответил осмелевший и неожиданно икнувший от сухомятки Мишутка.

— В кувшине чай. Нечего было так торопиться. Запивать надо, соколики, — я подвинула к нему кувшин. Тот благосклонно напился через край, отдышался и подвинул кувшин к синеглазому.

— А тебя как звать? — поинтересовалась я у мальчика с глазами цвета летнего, набравшего уже лазури неба.

— А я Константин Абрамыч! — важно заявил мальчик с ангельской внешностью, напившись из кувшина.

— О! Важная птица, видать, ты Константин Абрамыч? — хохотнув, ответила я.

— Важная — не важная, а отчество имею и горжусь им, значица! — голосом действительно гордого и важного, хоть и маленького человека заявил Костя.

— Значит так, соколики, — я прошлась мимо них по узкому проходу, стараясь рассмотреть «гнездо», в котором они прятались. — Первое, что я хочу знать: откуда вы и где ваши родители. Второе: как сюда попали. Только честно. Вреда вам не планирую, а только хочу помочь. Хозяин тут хороший, но вранья не терпит. Так что коли узнает, что вас прячу, сама полечу отсюда, как фанера над Парижем.

— Значит, ты тутачки не барская девка? — важно, с интересом, но и не без скабрезной нотки спросил Мишаня. Я моментально вскипела, но заставила себя успокоиться.

— У барина нет девок. А я тут работаю…

— Видел я, как ты хаботаешь… мотаешься туда-сюда, да хвохаешь лежишь. Толку от тебя, как о блохастой собаки: только еду пехеводить. Даже не знаю, как ума хватило нас найти, — перебил меня Ефим, который до этого молчал, и я посчитала его самым скромным. Он картавил и совсем этого не стеснялся. После каждого сказанного слова смотрел на Андрейку, словно ловя в его взгляде поддержку, а еще удивление от хорошо подобранных оскорблений в мою сторону.

— А ты всех, кто тебя накормил, укусить стараешься? — с улыбкой спросила я. Вроде я плохого тебе не сделала. На кого так обижен?

Ефим надулся и зыркнул на меня из-под пыльных бровей — понял, что со мной в словесном мастерстве мериться без толку.

— Пошла я пока. А вы…

— Обед тоже принесёшь? Вчера мясом пахло так, что шкелет чуть пузо не обнял, — перебил меня Мишутка.

— Обед не обещаю, а вот ужин точно принесу. А вы пока подумайте над своими языками. Я просила о себе рассказать, а не меня обсуждать. Ужин дам только после того, как о вас буду знать, — я собрала в полотенце ложки, но потом подумала и оставила сверток на ящике, забрала миску и кувшин.

— Лады, тётенька, мы пока придумаем, чего тебе говорить, — хохотнул Андрейка.

— А я вранье чую, как собака. Так что не старайтесь, — хмыкнув, ответила я и отперла ворота.