Чистое везение

Глава 18

По бравому виду сторожа, сидящего на чурочке, я поняла, что если увижу в его руках ружьё, не ошибусь.

— Не спалось. А ты чего здесь караулишь? — мне пришлось быстро закрыть за собой дверцу. Никифор жестикулировал столь активно, что я испугалась: не влетело бы мне за самовольство.

— Утром был заморозок. Ночами я подтапливаю печки в теплицах, но нельзя, чтобы стало очень уж жарко. Тяжёлая работа у нашего барина. Он и сам ночами встаёт и приходит проверить. Вот пообещал, что не засну!

— Покажешь мне склады? — напомнила я.

— Там окна под самым потолком. Погоди полчаса, чтоб рассвело, и пойдём. Мне в других теплицах тоже надо проверить огонь, — дед тяжело встал, посмотрел в печурку с особым пристрастием и, когда мы вышли, закрыл её на вертушку.

Я впервые попала в эти две огромные теплицы. Войдя в дверь, нам пришлось спуститься по лестнице. Внутри оказалось, что земляные, укреплённые досками стены, мне почти по плечо.

В них было тепло, и под шалью, завернутой вокруг моего туловища, становилось жарко. Но как только я увидела саженцы в деревянных ящиках, охнула! Там были томаты. На некоторых уже набирались соцветия.

— Это редкая «зараза». На вид как яблоко, а внутри жижа! С сахаром ещё можно есть, а так… — Никифор недовольно выгнул губы и покачал головой.

— Это томаты, Никифор. Если бы ты их попробовал со сметаной, солью, луком, да еще с белым хлебом… мм-мм, — я наоборот, сглотнула слюну, вспомнив вкус помидорной жижки.

— И не уговаривай. В прошлом году было только десять кустов. А нынче вот уже целый амбар! — дедок обвёл глазами своды теплицы.

Во второй теплице в горшках и ящиках были картофель, огурцы и тыквы. Все их я узнала по листочкам. Видно было, что растениям недостаёт света. Мы в такую рань никогда их не садим, в отличие от рассады томатов. Но ученый, зная о краткости лета, очень мудро сообразил с теплицами.

— А почему в доме он их не держит… ну, Кирилл Иваныч, — поинтересовалась я и подняла голову к прозрачной крыше, чтобы обозреть верхний этаж главного дома. В самом центре, где пять огромных окон были оформлены полукругом, мне показалось, что мелькнул свет. Будто кто-то поправил портьеру и закрыл свет от лампы.

— Дак… значица, не бывала ты на третьем-та этаже, — Никифор довольно хмыкнул, — там еле где можно пройти! Тама и пшеница, и овёс, и горох.

— Ого! А на втором этаже? Дом-то большой! — не сдавалась я, пока Никифор был болтлив.

— И тама тоже! Одна комната только для штудентаф явоных да барина личная. Да и там, говорят, не пролезть через заросли. Айда, девка, светает. Да и лампу тебе дам, — дедок вышел и, дождавшись меня, сам закрыл тепличку.

— А ты не со мной разве? — если честно, я надеялась на то, что сторож оставит меня одну, но не сильно.

— Дак а я-то чаво там не видал? Кады надо по дождю к огородам, то там и прохожу. У меня ключи от всех воротец внутренних есть. Тябе не дам, потеряешь ишшо, — с важным видом дед свел брови.

Мы вошли через его камору, где по сравнению с теплицами было прохладно. Дед снял с одного гвоздя большой кусок сукна, за которым была та самая дверца, и, отодвинув засов, пропустил меня внутрь.

— Держи лампу. В углах-та темнота пока. Да не шибко бойси, ежели шорохи. Это мыши, нет здеся никакой Кыцы! — он как будто специально, каким-то уж больно замогильным голосом напомнил про мастера-отравителя.

— Не верю я в эти сплетни, Никифор, не переживай, — шагнув уверенно вперёд, заявила я.

— Да я не про тебя беспокоюсь. Лампу не вырони. Кое-где пыль лежит толще ладони. Загорится ить в один момент! — еще серьёзнее указал он.

— Конечно, это я знаю. Не волнуйся! — уверила я деда и прошла в тёмное, гулкое, чуть подсвеченное из окна выше моей головы помещение.

За спиной после кряхтенья деда послышался скрип печной дверцы, его недовольное бормотание на тему забывчивости. Огонь в печурке погас, и он, пока караулил теплицы, совсем выстудил свое жилище.

Подняв лампу влево, я увидела стену метрах в пяти от себя. Справа расстояние до стены было метра два. Голый неоштукатуренный кирпич делал помещение похожим на тюрьму. Одно окно — справа, под самым потолком, до которого было метра три. Потолок деревянный, хотя я ожидала увидеть голые стропила, свод крыши, крытой черепицей на деревянных перекладинах.

Позади меня снова скрипнула, а потом хлопнула дверца печки.

Дед ушел, скорее всего, обратно к картошке.

Видимо, из-за сквозняка поднялась мельчайшая сухая пыль на полу, и в нос ударил крепкий мышиный запах. Я потёрла нос, представляя, как в тёмных углах могут загореться тысячи светящихся глаз, и под шалью на спине стало холодно.

Земляной пол, присыпанный истлевшей почти соломой и другим мелким мусором, тоже мог стать причиной пожара. Да, гореть здесь особо нечему, но сухие доски потолка «возьмутся» моментально, и по перекрытиям огонь может в считанные минуты раскинуться на всё это длиннющее строение. «Благодаря» этим мыслям я плотнее сжала в руке кольцо лампы и принялась смотреть под ноги.

Ровно через десять шагов я встала перед дверью. Потянула за кольцо, вставленное в звено цепи, и она тяжело, но без скрипа отворилась. «Неужели дед смазывает петли?», — пронеслось в голове.

Снова десять шагов, снова дверь. В каждом таком отсеке одинаковые окна, выходящие на улицу, мусор на полу и голые стены, — подытожила я и загрустила, потому что надеялась найти здесь хоть что-то новенькое.

«Новенькое» обнаружилось в четвертом отсеке. Там слева и справа были широкие ворота. То есть через них можно было проехать во двор усадьбы. А использовались они, наверное, для выгрузки. А вот в отсеки слева и справа нужно было носить все вручную.

Я подошла к кованой двери и обомлела, только сейчас увидев, какой толщины эти самые кирпичные стены. Я насчитала шесть кирпичей.

— Зачем такое мощное строение? Васильев, отстроивший усадьбу после пожара, был обувщиком. Да здесь можно даже тюрьму устроить, — достаточно громко сказала я и не услышала эха. Стены, словно бархатом, были покрыты мелкой, похожей на плесень пылью.

Я оказалась права: очередные сквозные ворота я нашла еще через шесть или семь отсеков: я запуталась в счёте, да и не нашла причины знать точно количество здесь комнатушек.

Судя по чуть закруглённым стенам, я поняла, что лицевая часть усадьбы закончилась, и я поворачиваю. Здесь стало чуточку интереснее: стали попадаться деревянные, похожие на почтовые ящики, какие-то железяки непонятной природы. Потом я чуть не влетела лицом в свисающие с потолка веревки.

Было ощущение, что начатая в первых отсеках уборка не дошла до этой части сооружения.

Я не торопилась, потому что голоса на улице, подгоняющие лошадей или кричащие на зазевавшихся пешеходов, начинали звучать не позднее семи часов утра. В моём распоряжении был ещё как минимум час. В этой части города стояли относительно богатые дома. Чтобы выйти на одноэтажные, бедные, покосившиеся или ухоженные, как у Федора, надо было перейти Ордынку и углубиться во дворы. Вот там уже во всю мощь горланили петухи, блеяли овцы и козы, выгнанные на пустой ещё, грязный огород.

Ящиков становилось всё больше. После второго округлого поворота постройки в очередном отсеке и следующих пяти я боком пролезала через заставленные на этот раз уже большими деревянными коробами отделения.

Вот где была высока опасность пожара. Перед глазами сразу встал Никифор со своей вечной «козьей ножкой».