Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда

Глава 29

Вася долго смотрел на доску, словно на минное поле, потом сделал еще один осторожный ход пешкой. Фигура сдвинулась с места с сухим, царапающим звуком, будто по камню провели обломком кости. Васина рука все еще дрожала, но он пытался держать лицо.

Граф выпустил в бой своего черного коня. Его фигуры двигались мягко, как тени, беззвучно скользя по доске.

Вася первым сделал «успешный ход» и взял пешку графа. Он приблизился к ней и, как в обычной партии, занял ее клетку.

Лицо черной пешки вспыхнуло выражением ужаса прежде, чем она рассыпалась в пепел. Тихий женский крик — едва различимый, будто с другого конца мира, донесся до залы.

Вася вздрогнул.

— Это просто кость. Просто фигура. Она не настоящая. Как и весь этот мир. Не отвлекайся, — сказал он сам себе, нервно потирая ладони о джинсы.

Граф не обратил на потерю особого внимания. Только уголок его рта чуть заметно дернулся, словно в тени удовольствия. Он выпустил второго коня. Ход был почти ленивым, но в нем было что-то пугающее: будто он заранее знал, как все закончится.

На шестом ходу Вася потерял слона.

Черный конь резко рванулся вперед. Раздался треск — словно ломали ребра. Слон изогнулся, будто живая тень выдавливала из него душу, а затем, как по команде, рассыпался в пыль.

А на освободившейся клетке уже стоял конь. Неподвижный, как статуя, но от него исходило ощущение… торжества.

Вася судорожно сглотнул. Он даже не успел осознать ошибку — а уже заплатил.

Он отвел взгляд, пытаясь сосредоточиться. Но с каждым ходом все отчетливее чувствовал: граф смотрит на него, все чаще и дольше. Не просто оценивает, а изучает. Его лицо. Его глаза. Его нос. Особенно — нос.

Вася почувствовал, как злость закипает внутри, перемешавшись со страхом и стыдом. Но он не дал ей вырваться наружу. Лишь сжал зубы и сделал следующий ход. Пешка пошла вперед — под огонь.

Граф молча кивнул. Его рука, обтянутая белоснежной перчаткой, вспорхнула над черными фигурами, словно хищная птица. Партия продолжалась. А за доской — начинался кошмар.

Потеряв еще и пешку, Вася почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он поднял глаза и, встретившись с графом взглядом, тихо спросил:

— Что?

Граф не ответил. Но его взгляд почему-то упорно соскальзывал с глаз…

— Что-то не так с моим носом? — нахмурился Вася.

Арно дель Мрак молча смотрел еще пару секунд, а затем произнес, почти задумчиво:

— Ты прав. За тысячу лет… это первый раз, когда я играю в шахматы с существом вроде тебя. С кривым носом, смертным телом и… без всякого величия.

— Люди не идеальны, — машинально отозвался Вася и запнулся.

Он знал — он не победит. Нельзя выиграть у того, кто играет веками. Но можно играть иначе.

— У вас тут все идеальные? Никто не болеет, да? — спросил Вася, неожиданно для самого себя.

— Мои фигуры совершенны, — сказал граф, отрывая взгляд от доски. — Потому что мир, который я построил, таков. Чист. Гармоничен. Вечен.

— А у нас все наоборот, — пробормотал Вася и добавил: — У нас — гастриты, искривленные носовые перегородки, один глаз чуть косит, второй — уставший…

— Гастриты? — переспросил граф, будто впервые столкнулся с этим словом.

— Ну… это когда жжет внутри. В животе. От кофе, от стресса и плохих решений.

Граф задумался, оторвав взгляд от доски. Он смотрел сквозь Васю, будто пытался представить себе этот «кофе» и «стресс», как заклинания из чуждой ему магии.

— Что же это за стресс, — произнес граф с любопытством алхимика, — который способен… сжигать внутренности?

— Это когда у тебя под угрозой король и банковский счет одновременно, — начал Вася. — А ты все равно сидишь на дне рождения у тети Нины, слушаешь, как твой желудок переваривает собственную слизистую, улыбаешься… еще и извиняешься, что поздно пришел.

Граф приподнял бровь. Он явно мало что понимал, но почему-то слушал.

Партия продолжалась. С каждой следующей фигурой Вася говорил чуть больше, чуть искреннее. А граф все слушал — не перебивая.

— Есть еще мигрень, — продолжил Вася. — Это как если в твоей голове поселился злой маленький дятел и долбит клювом изнутри. А ты все равно идешь на работу.

— Работу? — переспросил граф.

— Ну да. Это когда ты делаешь вещи, которые не хочешь делать, для людей, которых не уважаешь, за деньги, которых не хватает.

— Хватает… на что?

На доске оставалось все меньше фигур. Белые явно отставали — граф играл идеально, ходы были выверены, предсказуемо беспощадны. Вася играл неуклюже, но в его ходах иногда проскальзывало нечто странное — интуиция, глупость, дерзость. Все, что не укладывалось в порядок графа.

— Ну скажем… на ипотеку, — ответил Вася. — Это когда ты берешь у банка денег, чтобы купить себе угол, в котором будешь жить тридцать лет и страдать, что потолок течет.

Граф замолчал. На лице — легкое, почти невидимое замешательство. Фигура в его руке зависла в воздухе, не касаясь доски.

— А еще есть невралгия, — не унимался Вася. — Это когда кажется, что тебе прострелило все — от уха до задницы — и ты не можешь ни сидеть, ни стоять, ни даже лежать. И уж точно не играть в шахматы.

— Это все… страдания твоего мира? — осторожно уточнил граф.

— Ну, есть еще геморрой, — добавил Вася, словно между делом. — Но туда лучше не лезть. Там все… темно и сложно.

Граф медленно поставил фигуру обратно — не сделав хода.

Он смотрел на Васю с видом вампира, который только что заглянул не в бездну бесконечной тьмы, а в панельную многоэтажку с запахом жареного лука, надсадным кашлем соседа и плохим Wi-Fi.

— Ты хочешь сказать, что в твоем мире… все такие?

— Ну да, — Вася почесал свой неидеальный нос. — Никакой тебе вечности. Никаких суперспособностей. Только язвы, кредиты и будильник на 5:40…

На мгновение повисла тишина. Даже фигуры на доске будто застыли от изумления. А граф — впервые за всю игру — задумался по-настоящему: кто этот слабый, странный человек из мира боли и несовершенства, что сидит напротив него и не сдается? Почему продолжает играть, даже зная, что проиграет?

Щелчок.

Еще одна белая фигура раскололась и рассыпалась в пепел.

Вася сглотнул.

Он чувствовал — воздуха не хватает. Будто кто-то медленно и методично выкачивал кислород из комнаты, оставляя после себя только липкий, удушливый страх.

Он нащупал ворот горчичного свитера и оттянул его от шеи, стараясь вдохнуть глубже. Бесполезно. Все внутри было сжато, ребра будто сдавливала невидимая рука.

— Не могу дышать… — пробормотал он вслух, больше себе, чем графу. — Воздуха не хватает. Как в старом купейном вагоне в сорокаградусную жару… или при приступе астмы.

Он замолчал, а потом, сам не зная зачем, добавил:

— Знаешь, есть такая болезнь — бронхиальная астма. Это когда ты хочешь вдохнуть, а не можешь. Кажется, один умник в «Что? Где? Когда?» рассказывал… — Вася помедлил, вспоминая. — Там был вопрос: почему в старину людей с астмой часто боялись и даже избегали?

Он медленно выдохнул, глядя прямо на графа. Тот не шелохнулся. Только тонкая морщина пролегла между его бровей.

— Потому что приступ астмы, особенно в те времена, выглядел как нечто потустороннее. Человек падает, хрипит, захлебывается воздухом, глаза выкатываются. Люди думали — в него вселился демон. Демон, представляешь?!

Вася усмехнулся, но в этой усмешке уже сквозила дрожь, граничащая с истерикой.

Он судорожно прокручивал в голове возможные ходы — отступления, рокировки, обманные жертвы. Все, что могло хоть немного отсрочить неминуемое. Ему хотелось, чтобы белые фигуры оставались на доске как можно дольше. А его собственная голова — на плечах.

Он чувствовал, как сердце стучит в горле, как губы стали сухими, словно обожженными изнутри. Мысли путались, сплетаясь в хаотичный клубок — как оголенные провода, искрящие от напряжения.

Вася перевел взгляд на доску.

Белых фигур почти не осталось.

Каждый следующий ход приближал развязку.

И вот…

Граф поднял руку. Его пальцы уже скользнули к черному ферзю.

Вася понял: это мат.

Он закрыл глаза.

И в этот миг…

Двери с грохотом распахнулись.

Граф замер.

А Вася, не веря своим глазам, открыл рот от изумления.