Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда

Глава 27

Вася на мгновение задумался. Он не знал, что хуже — засыпать в гробу при жизни… или просыпаться в нем?

Он попытался усмехнуться — мол, смешно же. Но усмешка вышла кривой и застыла на лице, как восковая маска.

С трудом оторвав взгляд от этой зловещей середины комнаты, он бросил взгляд на огромное, в человеческий рост зеркало, стоящее в углу и, будто всерьез решив вступить в диалог с интерьером, неуверенно произнес:

— Простите… эм… а нельзя ли… ну, кровать?.. Классическую.

Свечи мигнули разом. Сердце Васи сначала вздрогнуло, потом опустилось куда-то к ступням.

В следующую секунду на поверхности зеркала, как от чьего-то вздоха, проступила испарина. И в этой легкой, влажной пелене появилась надпись, будто выведенная тонким пальцем:

«Ваша просьба принята. Будьте любезны обернуться».

Он медленно повернулся — и замер.

Гроб исчез.

На его месте возвышалась кровать. Настоящая, с плотным, будто подбитым войлоком матрасом и резными столбами, поддерживающими тяжелый балдахин из плотной ткани цвета угля. Постельное белье было безукоризненно выглажено. Подушки — пуховые, но высокие, как будто созданные для тех, кто привык держать спину прямо даже во сне. Изголовье — заостренной формы. В центре — готический крест, под ним витиеватая надпись на латинице, почти стертая временем.

Комната не стала уютнее — но в ней появилось нечто величественное, как в покоях монархов, где сны приносят либо утешение… либо приговор.

— Да уж… — пробормотал Вася, почесывая затылок. — Это вам не «Икея».

Он сбросил с плеч потрепанный городской рюкзак, который жалобно шлепнулся на пол, сел на край кровати, которая подозрительно не скрипнула, и огляделся еще раз.

Все выглядело богато, почти театрально: мрак в изумрудной патине, тени в орнаментах, воздух — с привкусом истории. Но уюта тут не было вовсе. Ни намека на тепло человеческой жизни — ни книг, ни чашки с трещиной, ни старого пледа в ногах. Только свечи, чьи тени дергались, как живые. Только настенные часы, остановившие время. Только зеркало, в котором отражался он — чужой, потерянный, маловатый для этой комнаты.

Он чуть поморщился, провел ладонью по идеально натянутому покрывалу, словно пытаясь нащупать хоть крошку тепла, и пробормотал вполголоса:

— Богато, не спорю… Но хоть бы тапки кто кинул, что ли. Или плед… А то ж не жить тут, а лежать чинно, как музейный экспонат.

Он скинул ботинки к одной из ножек резного столбика и лег. Головой уткнулся в подушку и выдохнул — медленно, тяжело, как человек, который наконец добрался до горизонтали. Глаза начали слипаться почти сразу, но…

Живот с предательским упрямством заурчал.

Вася перевернулся на другой бок, но заснуть не смог. Заснешь тут, когда в животе пусто, во рту сухо.

Он лег на спину. Скривился. В животе стало пусто не только физически — а как-то… обидно пусто.

Вася приоткрыл один глаз и уставился в сторону зеркала.

— Ну, конечно, — пробормотал он тихо. — Королевские покои, а поесть, как всегда, сам думай.

Тени на стенах и потолке чуть качнулись, словно в ответ. Как вдруг…

Запах.

Сначала легкий, как воспоминание — обжаренный лук, теплый хлеб, немного чеснока. Потом — насыщенней. Ярче. Ближе.

Он сел. Медленно.

У изножья кровати, на простом деревянном столике, которого раньше не было, стояла тарелка — глубокая, с чем-то горячим и наваристым. Рядом — ломоть хлеба с хрустящей корочкой.

Вася наклонился ближе, вдохнул аромат — густой, насыщенный, с легким привкусом лаврового листа и каплей чего-то… волшебного. Взял ложку, сделал осторожный глоток и…

— Мать честная… — прошептал он, глядя в тарелку, будто та только что сделала ему предложение. — Да это ж… это ж борщ! И не просто борщ — а тот самый. Шедевральный!

Он зачерпнул еще, потом еще. Лук был обжарен ровно до золотистой корочки, картошка — мягкая, но не разваренная, капуста — тонкая, почти шепчущая. И главное — вкус, как дома, только лучше. Как будто ее готовила женщина, которая не просто умеет варить борщ — а вкладывает в него душу, словно готовит именно для него, с теплом и заботой, которые невозможно подделать.

— Это ты приготовила, Лилиана, да?.. — сказал он почти нежно.

Он облизал ложку и аккуратно положил ее в миску, улегся на кровать и блаженно вздохнул:

— Спасибо. Это было божественно!

Сон накрыл его не тревожно, а мягко. Будто кто-то тихо сказал: «Ну ладно, поживи пока».

Когда Вася проснулся, все было… иначе.

Он открыл глаза и сначала не понял, что изменилось. Все вроде было на месте: балдахин, свечи, часы, зеркало, чернота за окном. Но теперь в комнате было тепло.

Белье под ним стало мягче. Подушки уже не давили на затылок, а подхватывали голову, как облако. Он был укрыт вязаным пледом — серо-бордовым, немного колючим, но каким-то по-домашнему родным, тем самым, которым накрываешься не для красоты, а чтобы согреться.

Рядом с кроватью стоял прикроватный столик. Деревянный, с тонкой кружевной салфеткой, явно ручной работы. И кружка — самая обычная, с небольшой трещиной у ручки.

Под ногами — не ледяной камень, а густой темно-бордовый ковер с узором. Чуть мрачноватый, конечно, но зато как раз в духе здешнего замка.

Вася сел на кровати, зевнул и, как человек, все еще не до конца уверенный, спит он или уже проснулся, пробормотал:

— Вот это уже по-нашему. Пледик, ковер, кружечка — не замок, а…

Он вздрогнул. Хотел сказать «бабушкина дача», но вовремя прикусил язык и настороженно покосился в сторону зеркала.

— …настоящая резиденция бессмертного аристократа, — быстро поправился он. — Все строго, стильно и… зловеще элегантно.

На стекле, словно тонким пальцем по инею, медленно появились слова. Не пугающие, не угрожающие. Почти заботливые. Почти… родные:

«Доброй ночи, Вася. Граф Арно дель Мрак ждет вас. В главном зале».

Едва Вася прочитал послание, как оно исчезло — испарилось, будто его и не было. Только легкий, ускользающий аромат чего-то цветочного остался в воздухе. Лаванда? Нет… ночная фиалка. Печальная, как старая песня.

Он почесал затылок — волосы стояли торчком, как у школьника на первом уроке, — и с сомнением посмотрел на стоящие у кровати сапоги. Они были идеально начищены до матового благородного блеска.

Натянув сапоги, он встал и, как по наитию, прошел в угол комнаты, где на резной тумбе стоял таз. Рядом — кувшин с водой. Вода оказалась прохладной, почти ледяной. Вася с шумом умыл лицо, пару раз плеснул себе на шею и встрепенулся. Сонливость окончательно отступила.

Он вытерся льняным полотенцем.

Почувствовав себя почти приличным человеком, Вася взглянул на кровать, на которой не было ни складочки, ни намека, что кто-то недавно там валялся под пледом, ел борщ и бурчал про тапки.

Посмотрел в зеркало — Лилиана Морвейн за его спиной уже аккуратно поправляла подушку. Ее тонкие пальцы скользили по ткани, выравнивая угол с такой точностью, словно от этого зависел порядок мира. Она была здесь. Тихо. Ненавязчиво. Неуловимо.

Он чуть поежился. Не от страха — скорее, от осознания, что рядом с ним всегда есть женщина.

Идеальная. Вездесущая, заботливая.

Но абсолютно недоступная.

— Ну… — хмыкнул Вася. — Пожелай мне удачи…

Он не ждал ответа. Просто сказал — в никуда. Но зеркало вновь ожило.

«Ты сильнее, чем думаешь, Вася».

Просто. Без пафоса.

Рука, тянувшаяся к дверной ручке, зависла в воздухе.

В этих словах было то, чего он не знал, что не ждал.

Женская вера.

Та, что не требует подвигов. Та, что просто есть. Как корень под снегом. Как свет за занавесом.

Он вдруг ощутил, как в груди что-то мягко сжалось. Тепло. Глубоко. Не слеза — но ее предчувствие.

Он улыбнулся. По-настоящему.

— Ну… раз уж ты в меня веришь, — пробормотал он, выпрямляясь, — тогда я точно не имею права облажаться.

Он кивнул отражению, будто старому другу.

И шагнул за дверь.