Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда

Глава 20

Если вас называют «не таким, как все» — это не всегда оскорбление. Иногда это романтический интерес.

Озеро, скрытое в изумрудных объятиях древнего леса, лежало в тишине — как драгоценность в ладонях мира. Его поверхность была гладкой, словно полированное стекло, и отражала закатное небо с такой точностью, что граница между землей и вечностью казалась почти стертой.

По краю озера тянулся галечный берег. Одни камни были дымчато-серые, как пепел угасшего костра, другие — цвета меда, как застывшее солнце в янтаре. Каждый шаг по ним отзывался мягким хрустом.

Воздух был наполнен терпким ароматом вечерней листвы и звенящей тишиной.

Вася шел по берегу озера, подбирал гладкие камешки и пускал их по воде. Камни прыгали два, иногда три раза — и с характерным «плюх» тонули, будто им и не снилась долгая слава. Он бросал их со спокойствием человека, которому просто нужно было отвлечься от грустных мыслей.

И вдруг — как по заказу судьбы, написанной на тонком пергаменте где-то далеко, в башне поэтов — из-за прибрежного дерева вышла она.

Эльфийка.

Маленькая, тонкая, словно вырезанная из самого света заката. Ее волосы стекали по плечам, как нити серебра, а взгляд… он был печальным, глубоким и безмолвным. Как озеро в час, когда солнце уходит, но звезды еще не решаются появиться.

Она подошла почти неслышно, ступая так осторожно, как будто извинялась перед каждым камешком. В ее ладони лежал белый, почти светящийся камень — идеальной формы, будто сама вода веками шлифовала его специально для этой минуты.

Она взглянула на Васю глазами, в которых можно было утонуть, и молча протянула камень.

Вася слегка опешил, но принял его. Подержал. Повертел. Оценил форму.

А потом — не от злого умысла, а просто… по привычке… с полным уважением к материалу и технике…

Запустил его в воду.

— Гляди, как скачет! — восхищенно выдохнул он.

Камень действительно пошел — раз, два, три, четыре, пять… плюх.

— На фоне остальных — утонул, можно сказать, геройски.

Эльфийка стояла, не двигаясь. Потом ее плечи дрогнули. Сначала едва заметно. А затем — словно трещина пошла сквозь свет, которым она была наполнена. Слезы начали стекать по ее щекам, не с рыданием — с тишиной.

Она развернулась и ушла вглубь леса — быстро, как тень, как утраченный миг, как слово, которое не успели сказать.

Вася посмотрел ей вслед, почесал затылок и пробормотал:

— Ну е-мое… что я опять не так сделал?

Он брел обратно, не разбирая дороги, — будто ноги сами знали путь. В груди было странно: не боль, не обида, а что-то глупое и колючее. Как будто кто-то внутри поставил табуретку и сел на нее лицом к стене.

Поднявшись в комнату, Вася закрыл дверь и потушил всех светлячков. Ну как потушил… Просто посмотрел на них — не раздраженно, а устало. Так устало смотрят те, кто слишком многое в себе не проговаривает.

— Все, ребят, хватит, — сказал он хрипловато. — Я сегодня не в настроении…

Светлячки, словно сговорившись, один за другим расселись по углам чаши и приглушили свое свечение. Последний завис в воздухе, оглянулся, словно с сожалением… и медленно погас.

Мир стал казаться чуть темнее, чем нужно. И чуть холоднее.

Как будто в нем чего-то не хватало. Или кого-то.

Он бросил взгляд на рюкзак, что лежал в углу, как верный спутник, и без слов подошел, опустился рядом. Расстегнул молнию — и мир пахнул кровяной колбаской, мясным рулетом и утешением.

Вася ел молча. Кусочек за кусочком он доедал все угощения. Словно пытался заполнить пустоту внутри чем-то простым и понятным. Словно надеялся, что с каждым кусочком вернется то спокойствие, которое он еще недавно ощущал в присутствии Богини. Или хотя бы иллюзия тепла.

Когда все было съедено — остался лишь легкий аромат прошлого и ощущение… что теперь внутри не только пусто, но и немного сытно, — Вася откинулся назад и закрыл глаза.

Он не плакал. Он не злился. Просто сидел, прислонившись спиной к кровати и закрыв глаза. Не для того, чтобы уснуть. Просто чтобы перестать смотреть на стены.

Через пару лет мне стукнет сорок.

А чего достиг?

Он и сам не знал, зачем спрашивает. Ответ был прост, как плоская дорога: ничего.

Ни семьи. Ни детей. Ни нормальной работы. Даже велосипеда — и того нет.

Квартира — да. Но и она не его заслуга, а память о матери. И розетки там все еще старые, и обои пузырятся у потолка.

Даже ремонт он не сделал. Все собирался. Но жизнь как-то все время шла мимо.

Думал… когда-нибудь. Потом. Может… если будет смысл.

Так и жил — как будто на черновике.

Он вздохнул.

Я как вещь, которую кто-то купил и забыл в коробке. Не нужна. Неприменима. Неинтересна.

Место мне, наверное, на помойке. Рядом с тем, что не сработало, не пригодилось, не вышло.

Эта мысль была… не новой. И не острой. Скорее… усталой. И ровной. Как констатация факта, которую уже не хочется ни опровергать, ни доказывать. Просто — принять.

Он сидел в этой тишине, почти растворяясь в ней, пока вдруг не заметил: в глубине стеклянной чаши над кроватью медленно загорелся один светлячок.

Тихо, робко. Не ради освещения, а будто в знак.

Он вспыхнул — и не погас.

Вася поднял глаза.

За первым — медленно, словно раздумывая, — загорелся второй.

Потом — третий.

Потом — целая россыпь.

Они зажигались по одному, неслышно, осторожно, как первые звезды на чистом небе.

И вот уже вся чаша над кроватью наполнилась мягким, живым светом. Не ярким. А теплым. Почти домашним.

Вася смотрел на них, и в груди что-то чуть сдвинулось. Не надежда, нет. Надежда — слишком громкое слово.

Просто… ощущение, будто его все-таки кто-то поддержал.

Как будто в мире, где у него ничего нет: ни семьи, ни друзей, ни смысла… у него появилось чувство, будто он не совсем один. Будто все равно есть кто-то, кто не отвернулся.

Он посмотрел на светлячков, на их мягкое, неспешное свечение, и вдруг почувствовал к ним странную, почти детскую привязанность.

— Спасибо, ребята, — пробормотал он.

Тихо, почти шепотом.

Будто боялся спугнуть это хрупкое ощущение.