Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда

Глава 17

Они вошли на поляну, где уже собрались эльфы — молчаливые, задумчивые, словно вплетенные в ткань заката. Каждый из них сидел перед низким, изящным столиком, вырезанным из дерева. Поверхность столиков была гладкой, с тонким узором годовых колец, как след времени, застывший в древесине.

На прозрачных фарфоровых блюдах лежали ломтики фруктов, лепестки цветов, тонко нарезанный сыр с каплей янтарного меда. Это выглядело не как еда, а как тщательно выстроенная композиция — симфония цвета и формы.

Чуть в стороне стояла чаша из дымчатого стекла с настоем, на поверхности которого покоились светлые лепестки.

Вася занял свое место. Его завтрак был оформлен с той же эльфийской изысканностью, но с очевидной поправкой на «неэльфийский» аппетит гостя.

В глубокой керамической миске — каша, украшенная лепестками съедобных цветов и посыпанная дроблеными орехами. Рядом — зеленый хлеб с прожилками душистых трав, чуть хрустящий по краям и теплый внутри, словно только что из печи. И кусочек мягкого сыра, светлого, почти сливочного цвета. Правее — чаша из дымчатого стекла. Настой в ней был янтарным, с теплым, медово-лесным ароматом, и легкой искрой на поверхности, как отражение солнца в роднике.

Вася поднял чашу, вдохнул аромат и сделал глоток. Вкус оказался неожиданным. Не травяной. Не фруктовый. А… сложный. Глубокий. Как будто напиток знал о тебе чуть больше, чем ты сам.

Высокий эльф с тонкими чертами медленно поднял свою чашу и долго всматривался в настой с лепестками.

— Эти крошечные странники света… — задумчиво произнес он, не отрывая взгляда. — Они плывут в бесконечном круге медленного танца, чтобы отдать напитку свой последний, светлый вздох.

Второй эльф, сидевший чуть поодаль, пригубил настой.

— Они касаются губ не словами, а лаской… тонкой, как прикосновение ветра. Ее не поймать, но она остается — памятью, почти телесной.

Третий эльф провел пальцем по краю чаши, словно настраивая невидимую струну.

— Это прощание без слов… Они не просят запомнить, не стремятся остаться — просто исчезают. Тихо, достойно, оставляя после себя лишь свет и тепло…

На мгновение все замолчали. Легкий ветер прошелестел листвой, будто и он решил внести свою долю в созерцание.

Только Вася, сидевший чуть в стороне на мягком покрывале мха, продолжал свою собственную утреннюю симфонию — с хлебом, сыром и миской чего-то похожего на эльфийскую овсянку, только с орешками и ароматом душицы. Он жевал неспешно, но с ясным намерением доесть все до последней ложки. Изредка кивал, создавая вид, что вникает в философию лепестков, но на деле старательно выуживал со дна миски особенно вкусные кусочки.

И тут он негромко хрустнул корочкой хлеба — но в повисшей тишине этот хруст прозвучал особенно звонко. Эльфы обернулись. Несколько секунд они молча смотрели на него с легким любопытством, почти с ожиданием.

Первый эльф мягко спросил:

— А ты, дитя человеческое… что думаешь?

Вася замер. Ложка застыла в воздухе. Он медленно опустил ее в миску, отложил в сторону, выпрямился, будто собираясь с мыслями, и оглядел собравшихся эльфов. Помолчал — так, как это делают перед важным откровением.

— Думаю… что быть поэтом натощак — дело героическое, но недолговечное, — серьезно сказал он.

И снова повисла тишина, окрашенная светом бесконечного заката.

После своего философского заявления Вася вновь взялся за ложку, но было видно — мысль в нем зрела. Та самая, насущная, но требующая изящной подачи — ведь он сидел среди эльфов, а не в очереди к участковому.

— А скажите, уважаемые… вот, допустим, оказался ты случайно в этом… пусть будет… дивном мире. Как мотылек, что по неосторожности залетел не в окно, а в картину. Прекрасно, волшебно… но у мотылька, понимаете ли, иные планы. Ему домой надо. И пусть дом у него — это продуваемая сквозняками панелька, но все ж родная…

Он сделал паузу, глядя в настой, будто там, среди лепестков, могла всплыть нужная улица с нужным домофоном.

— Так вот… — продолжил Вася с чуть неловкой серьезностью. — Как, скажем, такому мотыльку вернуться обратно? Без ущерба для местных чар и с сохранением конечностей?

Один эльф слегка наклонил голову, другой чуть приподнял брови, третий задумчиво провел рукой по воздуху, словно проверяя, не шепчет ли пространство ответ.

Наконец, первый эльф произнес, с легкой, певучей тенью улыбки:

— Быть может, мотылек и попал сюда не случайно. А чтобы, прежде чем вернуться… вспомнить, как летать?

— Да я не против полетать, — быстро подхватил Вася, — но все же хорошо бы знать, где запасной выход. Вдруг у вас тут… зима наступит. А у меня, между прочим, картошка под раковиной прорастает.

— Быть чужим в этом мире — не наказание, а приглашение, — сказал второй эльф. — Иногда нужно пройти сквозь невозможное, чтобы услышать в себе то, что всегда было рядом — но молчало.

Вася на мгновение застыл, будто эти слова коснулись чего-то глубже, чем он сам ожидал. Он медленно выдохнул, провел ладонью по лицу и негромко сказал:

— Сказать по правде… меня пугает это слово — «невозможное». Я, знаете, по натуре домашний: тапочки, чай, пельмени и чтоб соседи не сверлили по утрам. Мой максимум — это с утра найти чистые носки и влезть в маршрутку в час пик… А тут — «невозможное»…

Он развел руками:

— Ну вот как это понимать? Мне бы, если честно… чуть попроще «невозможное». С инструкцией. Или хотя бы с картой. Обычной. Нет… лучше с пометками. Вот здесь — тропа не для героев, но она позволит обойти зоны повышенной опасности, избежать больших боссов и эпических битв…

Вася опустил руки и устало вздохнул.

— Просто… когда ты попал в другой мир — очень хочется понять, как в нем выжить. Не как победить. Не как прославиться. А как выжить. И вернуться домой. Пусть и не самым героическим путем, но зато целым и невредимым.

Эльфы заметно оживились — не от того, что знали, как отправить Васю домой (никто, между прочим, даже не пытался найти выход), а потому что на горизонте замаячила свежая философская дилемма: а нужно ли вообще возвращаться, если ты уже оказался в идеальном мире?

И разговор вновь потек поэтическим руслом, перетекая от метафоры к метафоре, как ручей — от корня к корню.

А Вася, немного устав от этого словесного водопада, потянулся за миской. И, словно возвращаясь на родную тропу, вновь принялся за кашу.