Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда

Глава 21

День 7.

Попал на бал. Все танцуют на листьях, кто-то вызвал торнадо прямо на паркете. Я стоял у стены и ел финики. Подошла принцесса. Сказала, что я «прекрасно молчу». Кажется, я ей понравился. Срочно нужно бежать, пока не женили.

Второй день начался с дежавю.

Воздух был свежим, легким, наполненным все тем же запахом утренних трав и чем-то неуловимо теплым, как будто кто-то прошел рядом с чашей отвара. Все казалось подозрительно знакомым — даже то, как его глаза открылись сами.

— Доброе утро, ученик Вася, — снова прозвучал спокойный, ровный голос наставника.

На террасе — тот же стол. Та же чаша с эльфийским паром. Тот же вечный закат, который явно отказался уходить, как гость, залипший на чужом диване.

Обменявшись парой фраз, они спустились по той же корневой лестнице и прошли по той же мягкой тропинке, заросшей мхом.

На краю поляны, утопающей в серебристом тумане, все так же стояла каменная чаша. Вода в ней была прозрачной и тихой, но от нее веяло холодом, словно из глубин самих гор.

— С головой? — буркнул Вася, сбрасывая одежду.

— С головой, — подтвердил Эл’навиэль с удовлетворением эльфа, оценившего готовность ученика страдать ради личностного роста.

Первые шаги — осторожные. Потом — решительный вдох, и он нырнул. Холод сомкнулся вокруг него, как время — плотный, стеклянный, пробуждающий.

— До самых косточек пробрало, — выдохнул он, выныривая и откидывая волосы со лба.

На поляне снова был завтрак. Те же лица, тот же мох, та же каша. Хотя в ней сегодня появилось что-то новое — синее и подозрительно хрустящее.

Эльфы вели беседы о равновесии. Вася кивал с умным видом и ел.

После завтрака Эл’навиэль, без суеты и с полным ощущением важности происходящего, отправился в книжную лавку. Там его ждали: старинный пергамент, чернильные замыслы и карта, которой недоставало последних и самых капризных линий.

А Вася…

Вася вдруг почувствовал, как у него зачесались руки.

Не метафорически, а буквально. Где-то между ладонями и плечами появилось знакомое, зудящее чувство, словно внутри раздался голос: «Пора заняться чем-нибудь полезным».

Не споря с собой, Вася развернулся и направился в сторону Третьего Павильона — туда, где пахло стружкой, теплой древесиной и живым делом.

Там, среди рубанков, тесаков и волшебной тишины настоящего ремесла, Вася нашел топор. Простой, рабочий.

И целый день он строгал лавку.

Да, именно лавку.

Не трон. Не стул с философским подтекстом. Не медитативную скамью в три слоя рун. А самую обыкновенную, грубую, угловатую, но настоящую, деревянную лавку.

Он строгал ее долго. С нажимом, с задумчивостью, иногда — с легким причмокиванием. Стружка ложилась слоями. Руки уставали, но в движениях была внутренняя тишина.

Закончив, Вася отступил на шаг назад и окинул взглядом свое творение. Ни тебе витиеватых узоров, ни вензелей, ни волшебных завитушек — только дерево, рука, топор и частица души.

Он установил ее на холме — прямо перед входом в город. Место было открытое, высокое, с видом на тропу.

Именно здесь, подумал Вася, она должна стоять.

Для тех, кто идет из его мира.

Для тех, кто ищет ориентир.

Для тех, кому важно знать: Ты не первый, кто заблудился.

В голове тут же щелкнуло. Он достал резец. И медленно, почти торжественно, вырезал на лавке:

«Здесь был Вася».

Без пафоса. Без претензий. Просто — след. И немного поддержки.

Решив, что этого будет достаточно, Вася ушел. А лавка осталась.

Простая. Немного кривоватая. Своя.

Теперь — городская легенда.

Потому что таких лавок — днем с огнем не сыскать в Тестоленде.

Вася вернулся в свою комнату, бросил довольный взгляд на светлячков — те тихо мерцали под потолком, будто одобряли сделанное, — и с усталым, но спокойным выдохом завалился на кровать. Заснул сразу — без мыслей, без тревог.

Утро повторилось, как припев в знакомой песне: прохладное купание, чай с травами, завтрак под пение ветра и беседы о вечном. Вася слушал рассеянно, почти расслабленно — день обещал быть таким же, как и предыдущие: тихим, неспешным, прозрачным.

Но после завтрака что-то изменилось.

Сначала едва заметно. Воздух стал гуще, насыщеннее, словно в нем растворилось нечто новое: предчувствие перемен, эхо далекой музыки, которая еще не зазвучала, но уже ощущалась под кожей.

А затем — как будто кто-то перелистнул нотную страницу, не прерывая мелодии, — легкий сдвиг в ритме: чуть глубже дыхание ветра, чуть темнее тени под деревьями.

Земля будто вздохнула, и в этот почти неуловимый миг вечный закат дрогнул.

На Летавинь — священный город эльфов, тонко вплетенный в холмы, рощи и зеркала озер, — опустилась ночь. Опустилась, как вуаль на плечи любимого — мягко, бережно, с достоинством.

Вслед за этим прикосновением, в наступившей хрустальной тишине раздался голос.

Глубокий. Спокойный. Окутанный ореолом таинственности.

Он звучал одновременно близко — как шепот в груди, и далеко — как эхо в забытых долинах.

— Слушайте…

Слушайте, лес, деревья и камни.

Слушайте, звезды. Слушайте, души.

Настала ночь, что приходит лишь раз в сезон –

Когда солнце уходит, подчиняясь законам древнего круга.

Когда растворяются тени и оживает само время.

Это — Ночь Осеннего Бала Падающих Листьев.

Ночь, где все незавершенное становится музыкой.

Где прошлое и будущее — лишь узоры на плаще настоящего.

Сделайте шаг.

Войдите в этот миг. Он ждет каждого из вас.

И сразу вслед за последним словом — словно невидимая рука открыла светильники, что хранили внутри светлячков, — тысячи крошечных, теплых огоньков взвились в воздух, образовав хоровод света над центральной площадью.

Таинственный голос начал представлять эльфов — размеренно, торжественно, с тем почтением, с каким произносят древние имена, звучащие не как слова, а как эхо старинных заклинаний.

Медленно, один за другим, они выходили в центр площади: стройные, величественные, будто вырезанные из лунного света и старинных баллад.

Каждый первый — наследник великого рода.

Каждый второй — светлый или темный принц.

Каждая третья — воплощение самой грации, самой поэзии, самой прозрачной печали.

— Светлый принц Туманных Рощ Эл’навиэль — произнес голос, — и его ученик…

Последовало короткое молчание. Тонкая, чуть драматичная пауза — как будто голос собирался произнести не просто имя, а выдать нечто весомое, достойное летописей, а получилось упрямо и по-простому:

— …Вася.

Эл’навиэль вышел вперед с достоинством и спокойной уверенностью. Вася шагнул за ним, неуклюже, но твердо.

Голос продолжал перечислять имена, и Вася слушал их, не запоминая — только ощущая, как они проникают в воздух, в тени, в музыку, еще до того, как та заиграла.

И вдруг голос назвал имя, которое Вася уже слышал раньше, но которое теперь прозвучало немного иначе:

— Териса. Светлая принцесса из Леса Глубокой Тайны.

Вася даже не осознал, как быстро его взгляд нашел ее в толпе — словно знал, где искать.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и не мог поверить, что это — она.

Та самая.

Тогда, на арене, он принял ее за щуплого мальчишку — дерзкого, нахального, наполовину дикого. В броне, в ремнях, с мечами за спиной, с сажей на лице. С куском серого меха, накинутым на голову, как у зверя. И только глаза тогда выдали: не мальчишка.

А теперь она стояла на балу — легкая, нежная, тонкая, словно воплощение невозможной эльфийской красоты.

Но она не была эльфийкой.

Он знал это.

И все же сейчас она была прекраснее любой из них.

Золотые волосы свободно спадали на плечи, струились по спине мягкими, живыми волнами. Они скрывали ее уши — будто она, смеясь про себя, решила подыграть и без того чуждому миру.

На ней было платье цвета полночного инея — не синее, не серебряное, а нечто между, как лунный свет, упавший на лед. Легкая, текучая ткань обвивала ее фигуру, как дымка, как тень в утреннем лесу. Никаких драгоценностей, никаких нарочитых украшений, только едва заметная вышивка, будто иней на стекле. Если приглядеться, в ней угадывались узоры: белые звездчатые цветы, как легкие искры в тонких витиеватых стеблях.

Рукава были длинные и прозрачные, почти невесомые, ниспадающие до запястий. Они двигались, словно тонкие крылья, ловящие малейшее движение воздуха. Подол платья, легкий и многослойный, чуть колыхался при каждом ее шаге. От этого создавалось ощущение, что она плывет по земле, не оставляя следов.

Талию обвивала простая серебристая нить.

В руке она держала веер — из тонкой, почти прозрачной ткани, украшенной серебряным узором. Он мягко прикрывал ее губы. Те самые, которые он так и не увидел на арене.

И теперь… теперь это стало почти навязчивой идеей.

Почти смешной. Почти болезненной.

А ее глаза…

Все те же. Глубокие, небесно-синие, ясные, как рассвет над замерзшим озером. Только в этот раз они смотрели не с гневом, не с вызовом, а с чем-то мягким, почти невозможным. С нежностью.

И Вася стоял, не зная, что делать с этим контрастом.

Он помнил, как тогда, на арене, хотел, чтобы она «сломала ему ребра».

А теперь — теперь он хотел другого.

Он хотел, чтобы она… что? Подарила ему танец?!

Он вспомнил, как однажды уже решился. На выпускном.

Тогда все было почти идеально: вечер, музыка, огни, приличное количество алкоголя и она — девушка с соседнего факультета. Она ему даже не особо нравилась, просто в какой-то момент их взгляды пересеклись и в голове щелкнуло: «быть».

Он поднялся, прошел через весь зал, немного пошатываясь, как корабль в тумане, и с невиданной уверенностью произнес:

— Потанцуем?..

К его удивлению, она не отказала.

И это была ее ошибка.

Танец длился секунд двадцать, но ощущался как маленькая трагикомедия в трех актах. За это время Вася успел оттоптать ей обе ноги, зацепиться за гирлянду и уронить партнершу, ухватившись за нее, как за дерево в шторм.

Танец закончился внезапно. Вася даже не заметил, когда девушка исчезла в толпе — просто в какой-то момент понял, что остался сидеть на полу, словно забытый реквизит.

И вот теперь он стоял на балу эльфов, где была она. Териса.

И не знал, что страшнее — снова пригласить. Или, не дай бог, снова станцевать.

Нет. Однажды он уже убедился, что романтика — это не про него.

Путь лучше он просто постоит рядом. А она снова посмотрит на него так, как тогда, через сажу и мех.

И если честно…

Он бы не возражал, если после этого она случайно сломает ему пару ребер. Хотя теперь, глядя на нее, он бы, пожалуй, сам отдал их — с поклоном.