Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда

Глава 22

Мягкий золотой свет светлячков разливался между деревьями, словно мед на стекле: густой, золотисто-розовый, с переливами оранжевого и сиреневого. Свет не падал, а будто нежно ложился на все вокруг — на листву, на траву, на лица эльфов, собравшихся на Осенний Бал Падающих Листьев.

Голос все еще звучал. В нем не было ни усталости, ни спешки — только глубина и торжественность, словно каждое имя было частью великой мелодии леса.

— Эл’Тиан, темный принц Лунного Ветра, — произнес он, представляя последнего эльфа, и замер, как струна, которая дотянулась до конца мелодии и отпустила себя в тишину.

И в эту тишину тут же вплелся другой звук — совсем иной.

Сначала — одинокий аккорд струн. Легкий, как лист, едва коснувшийся земли.

Затем — хрустальный перезвон флейт, чистый и хрупкий.

И следом — шелест перьев, будто кто-то расправил крылья где-то в вышине. И заиграла музыка.

Вася покосился на эльфов, которые приглашали эльфиек на танец. Все происходило будто не в реальности, а как в затянутом мягким светом сне. Они подходили неторопливо и грациозно, словно каждое их движение было заранее выверено и согласовано с самой музыкой.

Поклон — едва заметный. Протянутая рука — как приглашение к волшебству.

Ответ — легкая улыбка. Почти незаметная, но полная смысла.

Они не танцевали — они скользили, как листья, подхваченные ветром.

Слишком красиво. Слишком легко. Слишком идеально.

Он уже почти перестал различать лица — только силуэты, только тени в теплом, золотисто-розовом сиянии светлячков.

И вдруг заметил, как один из эльфов — особенно высокий, с волосами цвета серебра и лицом, в котором не было ни одной морщинки, ни одной лишней черты — только легкая полуулыбка, как у того, кто видел тысячу весен и все они были прекрасны, — приблизился к Терисе.

Склонился в поклоне и протянул ей руку.

Териса на мгновение задержала взгляд на эльфе.

И в этот момент Вася понял, что она согласится, еще до того, как ее ладонь легла в ладонь того, другого.

Он почувствовал, что его грудь будто кто-то сжал изнутри — не больно, но плотно. Как будто все стало чуть теснее.

Он не ревновал.

Он просто стоял и смотрел, как она уходит.

И, возможно, думал, что так и должно быть.

Потому что такие, как она, не танцуют с такими, как он. Они их даже не замечают.

Вася взял прозрачную чашу с финиками с парящего в воздухе подноса, сплетенного из тонкой лозы, и, не оглядываясь, отошел к ближайшему дому. Стена была теплой, словно дерево все еще помнило солнечный день. Он прислонился к ней плечом, осторожно удерживая чашу, и посмотрел в сторону площади.

Там, среди золотистого света светлячков и тонких струнных переливов, танцевали Териса и ее эльф.

Они кружились, словно были частью самой музыки. Ее платье струилось вокруг, вспыхивая в отблесках огоньков, словно сотканное из инея и лунного света. Подол легко скользил по земле, поднимая за собой осенние листья. Листья взлетали вихрем, кружились вокруг пары, как зачарованные, и медленно оседали, будто не желали прерывать этот миг.

Танец был безупречен.

Движения — поразительно точными и красивыми.

Финики — теплыми и сладкими. Но именно в этот момент их вкус вдруг показался Васе слишком мягким. Слишком приторным. Настолько, что он что не сразу заметил: в его поле зрения появилась другая фигура.

И не просто появилась, а выросла перед ним, словно занавес перед единственным важным спектаклем, словно туман, за которым исчезло что-то по-настоящему важное. Териса.

Он чуть отступил, пытаясь заглянуть через ее плечо, чтобы разглядеть знакомый силуэт среди вихря танца, среди золотых искр листвы.

Но все, что он видел — это ее. Ту, другую.

Эльфийку, которую он однажды повстречал у озера — ту, что протянула ему камень.

Теперь она стояла здесь — в свете Осеннего Бала, в самом сердце эльфийской красоты.

Она была волшебно прекрасна. Это заметил бы любой. Только не он.

Вася не замечал, как точно сидело на ней платье цвета расплавленного янтаря, расшитое сотнями крошечных узоров.

Не видел, как изящно спадала с плеч тонкая полупрозрачная накидка, будто сотканная из вечерней дымки.

Не замечал, как в ее серебристых волосах, заплетенных у висков в тонкие косички, тихо поблескивали камешки лунного стекла.

Не чувствовал и тонкого аромата, в котором смешались свежая хвоя, ночь и что-то хрупкое, почти забытое.

Он смотрел на эльфийку, как на преграду, что загородила собой весь мир.

— Ты так прекрасно молчишь, — сказала она.

Голос ее был тихим, с едва уловимой грустью.

Вася посмотрел ей в глаза. В них была печаль, как будто она слишком давно живет в мире, где все слова уже были сказаны.

Он попытался найти в себе ответ — хоть что-то, хоть одну фразу, достойную этой эльфийки. Но слов не было. Только пустота. И легкое, щемящее чувство, будто он снова что-то делает не так.

Где-то рядом, чуть сбоку, в мягком полумраке под ветвями, Вася услышал голоса ее подруг. Они говорили как бы невзначай, но с тем расчетом, чтобы их услышал тот, кто стоял рядом.

— Нашей Мираэлин всегда нравились… не от мира сего, — сказала одна с нежной иронией, за которой пряталась легкая тревога за Мираэлин, за то, как сильно она умела ошибаться в мужчинах.

— Он такой… обычный, — протянула вторая с мелодичной интонацией. — Стоит, будто ему холодно. И держит чашу, как будто боится ее уронить.

Услышав это, Вася почувствовал, как уши начинают гореть. Он опустил взгляд — что не ускользнуло от внимательного взгляда третьей эльфийки:

— И смотрит не вдаль, на звезды, а себе под ноги.

— И пахнет он… — добавила четвертая, — не росой и не луговыми цветами. А как… старая куртка и пыльная дорога.

Мираэлин сделала полшага ближе. Ее взгляд снова нашел его. В нем не было ни сожаления, ни сочувствия, ни даже той печальной ясности, которую он однажды видел у озера.

В нем было что-то новое.

Искренний интерес. И опасная нежность.

Будто она увидела в нем не просто человека в мятой рубашке, а какой-то особо редкий вид оленя обычного, занесенного в эльфийскую Красную книгу.

— Не слушай их, — сказала она тихо, как будто знала:

«Олени обычные — скромные и пугливые. Встречаются крайне редко. Реагируют на женщин как на угрозу».

Она склонила голову так, чтобы свет от ближайшего светлячка лег на ее лицо и серебристые волосы, заплетенные в косы.

— Эта ночь особенная. Она словно соткана из света и шелеста листьев. И, возможно, одна из мелодий ждет, чтобы ты сделал первый шаг.

На миг ее взгляд задержался на его лице.

— Я бы пошла по следу этой мелодии… если бы ты предложил идти вместе.

Вася моргнул.

Раз.

Другой.

Сигнал пошел.

Где-то в мозгу замигал старый, пыльный маршрутизатор, заскрипели шестеренки, запищал внутренний модем. Он почти физически почувствовал, как у сознания сначала подгружается фон, потом контекст, и наконец…

До Васи дошло.

Не сразу. Но дошло.

— Это ты… типа танец предложила? — переспросил он медленно и с полной серьезностью.

В уголках ее губ появилась легкая улыбка.

Его дыхание сбилось, взгляд дернулся вбок, потом вверх, потом в пустоту. Его явно бросило в жар.

Он резко выпрямился, сунул ей в руки чашу с финиками — с видом, будто вручает боевое знамя — и, не сказав ни слова, повернулся и пошел прочь. Целенаправленно, уверенно и подозрительно быстро.

— Постой! — позвала она. Не громко, но с той самой интонацией, от которой у любого нормального парня должно было екнуть в сердце.

У Васи екнуло. В коленях.

Он ускорился.

Мираэлин поспешила за ним.

Он свернул к деревьям, вывернул влево, потом вправо — и, наконец, нашел спасение.

Куст.

Настоящий. Плотный. С множеством листьев и темной нишей внутри — такая зеленая нора, идеально подходящая для экстренной социальной изоляции.

Вася нырнул в него с профессионализмом партизана.

Сел.

Замер.

Задержал дыхание.

Снаружи послышались шаги. Она остановилась где-то рядом. Он чувствовал это — всем телом, которое очень хотело провалиться под землю.

Но спустя несколько мгновений она ушла.

Вася вздохнул, уткнулся лбом в колени и пробормотал сквозь зубы:

— Да чтоб меня в задницу тролля экспрессом, и без остановок…

И тут же застыл.

Потому что понял: это был не его голос. Не его слова.

Он никогда так не выражался.

Да и вообще не знал таких выражений.

Но фраза прозвучала — громко, хлестко, и, что самое интересное, как-то подозрительно искренне.

Он даже голову не успел поднять, как кусты рядом вздрогнули. С хрустом и шорохом в них кто-то прыгнул.

— Вася?! — раздалось прямо у уха.

Он дернулся, подскочил, как ошпаренный, и едва не врезался лбом в ветку. Перед ним, вся в листьях и решимости, стояла Териса.