Новобранец

Глава 4

Четыре года, отделявшие двенадцатилетнего Ориана от порога его дома, были не просто временем взросления. Они были временем осознанного, методичного созидания. Созидания себя — своего тела, своего мастерства, своего духа.

Торвин, был не просто дровосеком. В молодости он странствовал и перенял у северных мастеров искусство плотника-резчика, этому он и учил Ориана с 6 лет.

Дни, когда метель заваливала деревню, они проводили в теплой, пропахшей деревом и смолой мастерской. Ориан учился чувствовать дерево.

— Древесина — как живая, — говорил Торвин, вкладывая в руки Ориана резец. — У нее есть сердцевина, есть направление волокон. Ты не должен ей противоречить. Ты должен следовать за ней, помогая форме родиться.

Сначала это были простые вещи: ложки, миски, рукояти для инструментов. Потом сложнее: фигурки зверей для деревенских детей, шкатулки с замысловатыми крышками. Работа требовала не силы, а терпения, точности и чуткости. Для Ориана это была медитация, способ усмирить внутренний холод и научить свои мощные, привыкшие к топору руки тонкой работе.

Но самым ценным знанием стали руны. Торвин знал не магические символы архимагов, а старые, деревенские охранные знаки, символы урожая и крепкого сна.

— Это не колдовство, сынок, — объяснял он, вырезая на дверном косяке знак, похожий на солнце с лучами. — Это… напоминание. Напоминание духам дома и леса о наших намерениях. Сила не в самой руне, а в вере и концентрации того, кто ее наносит.

Ориан учился выводить резцом символ Прочности на рукоять топора, знак Острого Леза на клинок, узор Защиты Очага на порог их дома. Он чувствовал, как во время этой работы ум очищается, а воля фокусируется в острие резца. Это был другой вид контроля — не подавление, а направление.

Тренировки Ориана стали сложнее и изощреннее. Он не просто рубил дрова — он рубил огромные пни, нанося удары строго в одну точку, пока она не превращалась в щепки. Он не просто бегал — он бегал по скользким, поросшим мхом речным валунам, отрабатывая равновесие, с мешками песка на плечах.

Он придумал себе несколько упражнений:

1. «Дровосек-тень»: Он наносил тысячи отработок ударов топором по воображаемому противнику, следя за скоростью, точностью и возвратом в стойку после каждого движения.

2. «Медвежья шкура»: Он обматывал ствол старого дуба толстыми веревками и часами отрабатывал на нем блоки и захваты, представляя, что борется с огромным зверем.

3. «Танец с тенью»: На рассвете, когда длинные тени лежали на земле, он сражался с собственной тенью, отрабатывая увороты, подсечки и контратаки, двигаясь в полной тишине.

Его тело отвечало на эти нагрузки. Из долговязого подростка он превратился в рослого, широкоплечего юношу. Мускулы не просто росли — они были «прожжены» постоянной работой, становясь твердыми и рельефными, как переплетенные корни дуба. Кожа на ладонях напоминала старую кожу, а на плечах и спине — покрывалась новыми шрамами, знаками его борьбы с самим собой.

Дядя Яков, видя его упорство, начал учить его не просто владеть топором, а мыслить в бою.

— Топор — это не меч. Им не фехтуют. Им рушат. Твое преимущество — сила и длина рычага. Заставь врага принять твой удар. Блокируй не лезвием, а древком — и тут же ломай ему кости обухом.

Они отрабатывали связки: мощный рубящий удар сверху, и если противник уворачивался — немедленный разворот и удар обухом с размаху. Яков учил его использовать вес всего тела в каждом движении, превращать инерцию в оружие.

К шестнадцати годам Ориан мог без устали сражаться с тремя опытными охотниками одновременно, парируя их атаки и отвечая неотразимыми ударами. Его топор стал не просто инструментом, а продолжением его воли.

Раз в году, в конце лета, когда урожай был убран, а до осенней распутицы оставалось время, в городке Серебряный Ручей устраивалась Большая Ярмарка. Слух о ней достигал и их глухой деревни, и в этом году староста Ефим решил: «Едем! Надо продать излишки, купить соли, железа и добрых семян».

Собрали повозку. Торвин, как лучший плотник и резчик, вез на продажу изящные шкатулки, резные детали для прялок и прочные деревянные инструменты. Ориан погрузил свою скромную долю — несколько крепких топорищ и пару фигурок медведей, вырезанных для тренировки. Вместе с ними поехали Аграфена с корзинами целебных трав и сушеных ягод и молодой охотник Леви, чтобы помогать с охраной и тягловой силой.

Дорога на юг заняла два дня. Для Ориана, чей мир раньше ограничивался деревней и опушкой леса, это было путешествие в другую вселенную. Проселок вскоре соединился с Северной Царской дорогой — широкой, укатанной грунтовкой, по которой уже двигались другие повозки, груженные зерном, льном и глиняной посудой из окрестных деревень.

Справа по-прежнему темнели леса, но слева открывались виды на обработанные поля, принадлежащие, как пояснил Торвин, более крупным селам.

— А вон там, видишь дым? — показал Торвин на цепочку дымов на горизонте. — Это Железные Холмы. Не город еще, но большое поселение. Там добывают руду и куют железо для всего севера. Его везут и в Серебряный Ручей, и даже в сам Серебряный лист, столицу королевства.

Названия звучали для Ориана как сказка. Он знал их по рассказам, но теперь они обретали плоть.

На второй день пути дорога пошла вдоль быстрой и широкой реки.

— Это Серебрянка, — сказал Торвин. — По ней и город назван. Говорят, в старину в ее верховьях нашли самородок серебра с голову быка.

И вот, перевалив через холм, они увидели Серебряный Ручей.

Город оказался не каменным исполином из легенд, а большим, шумным и дымным поселением, обнесенным частоколом с бревенчатыми башнями. У ворот их остановила городская стража — не паладины в сияющих латах, а крепкие парни в стеганых дубленках с алебардами.

— С какого хутора? Цель визита? — спросил один, заглядывая в повозку.

— С Лесной Заимки, — ответил Ефим. — На ярмарку, господин стражник.

— Проезд — по две медных с телеги. На ярмарочной площади место ищите. С оружием по городу не шататься!

Въехав в город, Ориан попал в водоворот звуков и запахов. Скрип телег, крики разносчиков, мычание скота на специальном скотном дворе, смех, музыка и соблазнительные запахи жареного мяса, свежего хлеба и пряностей. Дома здесь были в два этажа, с резными ставнями, а мостовые, хоть и были грунтовыми, оказались куда тверже деревенской грязи.

Ярмарочная площадь была огромным «пятачком», заставленными ларьками и палатками. Они нашли место, разгрузили товар и выставили его. Ориан с интересом наблюдал за людьми. Он видел купцов в дорогих кафтанах с юга, суровых гномов-рудокопов с Железных Холмов, которые с придирчивым видом осматривали инструменты Торвина, зажиточных горожанок в цветастых платьях.

Торговля шла бойко. Резные изделия Торвина пользовались спросом. Ориан, к своему удивлению, быстро продал свои топорищи и фигурки. На вырученные медяки он, по совету Торвина, купил себе хороший точильный камень и крепкий дорожный нож.

Гуляя по ярмарке, он всматривался в лица, надеясь увидеть хоть одного паладина. Но их здесь не было. Это был город ремесленников, торговцев и землепашцев. Место, где жизнь била ключом, далекое от войн с демонами и нежитью.

Перед отъездом Торвин повел его к лавке алхимика и торговца диковинками — пожилого, подслеповатого человека по имени Элрик. Пока Торвин покупал соль и качественную сталь для деревни, Ориан разглядывал полки с сушеными травами, странными минералами и свитками.

— Ищешь что-то конкретное, юноша? — спросил Элрик.

— Интересуют… карты, — сказал Ориан. — Дороги к столице.

Старик достал из-под прилавка потертый, но четко нарисованные свитки.

— Это тебе пригодится. Карта ближайших земель и общая карта мира. Карта мира 17 медяков, карта местных земель 15, если обе возьмешь за 30 медных отдам, или 3 серебренника

На обратном пути, сидя в тряской повозке, Ориан развернул карту. Он видел извилистую линию Северной Царской дороги, ведущую от Серебряного Ручья на юг, к далекому и великому Солнечному Шпилю, столице человеческих земель. Он водил пальцем по пергаменту, мысленно уже проделывая этот путь. Этот город был лишь первой остановкой. Настоящее путешествие ждало его впереди.

Вернувшись в свою маленькую комнату под крышей, Ориан с благоговением развернул свои приобретения на столе, прижав углы подсвечником и точильным камнем. Перед ним лежали два совершенно разных мира.

Первая карта, маленькая и подробная, была его настоящим. Она охватывала их Северный удел, земли. В центре, как паук в паутине, располагался Серебряный Ручей. От него, подобно жилам, расходились дороги: Северная Царская — толстая линия, уходящая на юг, и более тонкие — к Железным Холмам на востоке, к приискам у Мглистых хребтов на западу и к другим, меньшим деревням. Он нашел и свою деревню — крошечную точку с подписью «Лесная Заимка» у края карты, рядом с которым был обозначен Холмистый лес. Эта карта была понятна, осязаема. Он только что прошел по ее линиям.

Но его взгляд и мысли постоянно возвращались ко второй карте. Это был большой, потрепанный свиток, изображавший весь известный материк — Аэндорил. И этот мир был огромен и пугающе сложен.

Земли Людей, окрашенные в теплые, землистые тона, занимали всю центральную, северную и южную часть континента. И здесь, в самом сердце, сияла одна-единственная столица — Солнечный Шпиль. От нее, как лучи, расходились главные торговые пути. Именно туда вела Северная Царская дорога.

На Востоке карту поглощал огромный массив древних лесов, разделенный на три части: Сильванор, Лаэриннор и Иллириан. И в каждом из них была своя столица: Элениль, Шель'Аран и Фири'Дэл. Леса были отделены от земель людей цепью холмов и быстрой рекой, подписанной как Рубежная.

Но самое сильное впечатление производил Запад. Его почти пополам разрезала гигантская горная цепь, обозначенная как Пиковый Хребет. Это была не просто гряда холмов, а настоящая стена, разделяющая материк. На самих склонах и в недрах гор были отмечены укрепленные города гномов, крупнейший из которых — Стоунфол.

За Хребтом начинались земли, залитые на карте багрово-коричневым цветом. Это были Выжженные Земли — территория, где в прошлый раз открылся портал Бездны. Сейчас, как гласила легенда в углу карты, там обитали Оскверненные — полудемоны, чей разум был сожжен хаосом, оставив лишь агрессию и ненависть ко всему живому.

И, наконец, между западными отрогами Пикового Хребта и границами людских королевств лежало обширное пятно Серых Пустошей. Это была вторая по величине территория на континенте. Здесь, среди каньонов и высохших соленых озер, обитали орки, гоблины и прочие враждебные гуманоиды.

Ориан сидел, вглядываясь в багровые и серые пятна. Он видел теперь весь масштаб. Его деревня была пылинкой на краю земли людей. А путь к Солнечному Шпилю вел вдоль границ этих самых Серых Пустошей. Он понял, что паладины сражаются не с призрачными силами из сказок, а с очень конкретными, физическими угрозами, которые кишат прямо за стеной, отделяющей цивилизацию от хаоса.

Он аккуратно свернул большую карту и положил ее в свой дорожный мешок рядом с шкатулкой. Малая карта осталась на столе. Теперь у него был не просто идеалистический порыв. У него был план. И понимание того, через какие испытания ему предстоит пройти, чтобы добраться до своей цели. Мир стал больше, а его мечта — тяжелее и осознаннее.

Вернувшись с ярмарки, Торвина словно подменили. Он целыми днями пропадал в мастерской, и оттуда доносился не привычный скрежет резца по сосне или дубу, а иной звук — более тихий, словно поющий, и запах был иным, густым и смолистым. Любопытство взяло верх, и Ориан заглянул внутрь.

Торвин работал над небольшим, но невероятно сложным ларцом. Древесина была темной, с причудливым багряным отливом и тонкими серебристыми прожилками.

— Это что за дерево? — не удержался Ориан.

— Багровец, — не отрываясь от работы, ответил Торвин. — Растет только в самых глухих чащах Сильванора, на границе с магическими землями. Руны на обычном дереве не держатся, а на нем… на нем можно вышить настоящую песню защиты. Делаю для одного клиента ручную работу.

Ориан смотрел, как под резцом отца рождается сложнейшая вязь символов. Это было уже не просто «напоминание духам», как Торвин говорил раньше. Это была магия.

— А… а можно так научиться? — робко спросил он.

Торвин наконец поднял на него взгляд, усталый, но довольный.

— Можно. Но сила не в руке, что режет, а здесь. — Он ткнул себя в грудь. — И в материале. Самый сильный оберег — тот, что сделан с искренним желанием защитить, помочь, подарить покой. Руна — лишь проводник. А источник — твое сердце.

Он достал из-под верстака небольшой брусок того же багровца и протянул Ориану.

— Попробуй. Создай что-то. Не думай о форме сначала. Подумай о желании. О ком-то, кому хочешь сделать добро. А потом пусть твои руки сами найдут для этого желания форму.

Ориан взял брусок. Древесина была на удивление теплой и живой на ощупь. Он ушел в свой угол и долго сидел, просто переворачивая его в руках. «Для кого?» — думал он. И перед его внутренним взором встал образ Марьюшки.

Он вспомнил, как они вместе обедали после тренировок. Как она, обжигаясь о горячую похлебку или кашу, сердито надувала губки и начинала усиленно дуть на ложку, откладывая ее, чтобы остыла. Он всегда в эти моменты молчал, чувствуя странное стеснение и желание помочь. И тут его осенило.

Он взял резец. Он не стал вырезать сложные обережные символы. Он начал с формы. Простая, но изящная ложка с удобной ручкой. Он шлифовал ее часами, пока дерево не стало гладким, как шелк. А потом, когда форма была готова, он закрыл глаза и снова подумал о Марьюшке. О ее улыбке. О том, как она не может есть горячее. И его желание стало кристально ясным: «Пусть пища в этой ложке станет приятно теплой, а не обжигающей».

Он открыл глаза, и его рука сама повела резец. Он не копировал руны отца. Он нанес на ручку несколько простых, плавных линий, переплетающихся в узор, похожий на замерзший ручей или морозный цветок. В каждый завиток, в каждую черту он вкладывал одно и то же ясное, холодное намерение. Он чувствовал, как знакомый ледяной след внутри него, к которому он боялся прикасаться, тонкой струйкой перетекал в резец и вписывался в дерево. Это не была магия льда его отца — грозная и разрушительная. Это было ее тихое, уютное применение.

Когда он закончил, ложка лежала у него на ладони. Она была красивой, но ничего особенного. Никакого свечения, никакого видимого чуда. Он скептически коснулся ее ручки — она была прохладной, но не холодной.

На следующий день он нашел момент и молча протянул сверток Марьюшке.

— Это… для тебя. Чтобы не обжигалась.

Она удивленно развернула ткань. Увидев ложку, она улыбнулась.

— О, какая красивая! Спасибо, Ориан!

В тот же вечер за ужином он украдкой наблюдал за ней. Она зачерпнула ложкой дымящуюся похлебку и, по привычке, поднесла ее ко рту, уже начав дуть. И тут ее глаза широко раскрылись от изумления. Она оторвалась от миски и посмотрела на ложку в своей руке, потом на Ориана. Во взгляде было непонимание и восторг.

— Она… теплая, — прошептала она. — Совсем не горячая. Как ты…?

Ориан лишь покачал головой, расплываясь в улыбке, давая понять, что это секрет. Внутри него все пело. Он смог. Он не подавил свой дар, а направил его. Он создал нечто доброе. И впервые холод в его груди принес не боль и пустоту, а тихую, светлую радость.

День, когда Ориану исполнилось шестнадцать, выдался на удивление ясным и теплым. Воздух звенел от предвкушения. Торвин, обычно скупой на эмоции, устроил в своем доме настоящий пир. За длинным столом, ломившимся от жареной дичи, свежего хлеба, варенья из лесных ягод и кувшина темного меда, собрались те, кто стал для Ориана семьей.

Марьюшка, принарядившись в свое лучшее платье, сидела рядом с ним, ее глаза сияли смесью радости и грусти. Рядом восседала Аграфена, вытирая украдкой слезу уголком фартука. Суровый дядя Яков, молодой Ларс и сам староста Ефим дополняли компанию.

Пир шел нешуточный. Но когда самые первые тосты были сказаны, настало время советов.

Ефим, откашлявшись, сказал первым:

— Держись Царской дороги, но доверяй не каждой придорожной вывеске. Умей торговаться, но не скулись на еде и добром ночлеге. Здоровье дороже сэкономленной монеты.

Аграфена, глядя на него влажными глазами, добавила:

— Сердце свое береги, Ориан. Не всякая улыбка искренна, а за добрым лицом может скрываться черная душа. И… возвращайся к нам. Мы будем ждать.

Дядя Яков выпрямился, и его голос прозвучал как удар стали о камень: —Топор твой — это твоя жизнь. Содержи его в чистоте. В бою нет места чести — есть место победе. Смотри в глаза врагу, но ищи слабость не в них, а в его стойке, в движении. И помни: даже самый сильный воин мертв без воды и еды.

Ларс, смущенно покраснев, пробормотал:

— Не… не поддавайся на провокации. И если что, я… я всегда твой друг.

Наконец, настала очередь Торвина. Он встал, и в его руках была та самая шкатулка из багровца, над которой он трудился все эти недели. Сложная вязь рун на крышке переливалась в свете свечей.

— Сын мой, — его голос дрогнул. — Тот клиент, для которого я делал эту шкатулку… это был ты. С самого начала. — Он протянул ларец Ориану. — В ней — твое прошлое. Твое наследие. И твой выбор. Открывай ее, только когда будешь готов. И помни: какой бы путь ты ни избрал, мое благословение всегда с тобой.

Ориан взял шкатулку. Она была удивительно легкой и теплой. Он не стал открывать ее при всех, лишь кивнул, сжимая ком в горле.

Марьюшка же молча положила перед ним небольшой сверток. В нем оказалась теплая рукавица, искусно связанная из мягкой шерсти.

— Чтобы… чтобы рука не мерзла, держа топорище, — прошептала она.

В тот вечер Торвин попросил сына нираскрывать своей истинной силы неизвестным людям, ибо маги льда в глазах многих были злодеями… Но Ориан и так это давно знал и отринул всю эту магическую суть в себе.

На следующее утро у дома Торвина собралась вся деревня. Даже те, кто всегда смотрел на Ориана с недоверием, пришли проводить его. Когда он, с сумкой за плечами, уже сидел в повозке охотника, который согласился подбросить его до Серебряного Ручья, раздались возгласы:

— Счастливой дороги, Ориан!

— Возвращайся героем!

— Покажи им, на что способен наш парень!

Марьюшка стояла чуть в стороне, не в силах сдержать слез. Она не кричала, лишь смотрела на него, и в этом взгляде было столько, что слова были бы лишними.

Повозка тронулась. Ориан обернулся, чтобы в последний раз увидеть родные лица, крыши домов и дымок над трубой своего дома. Он махнул рукой и повернулся лицом к дороге.

Его дорожная сумка содержала:

· Прочную, сшитую Аграфеной одежду и запасные портянки.

· Дорожный плащ и одеяло.

· Кожаный бурдюк с водой и мешочек с сушеным мясом, лепешками и сыром.

· Его верный топор, тщательно наточенный.

· Точильный камень и набор для ухода за оружием.

· Небольшую, но надежную аптечку с травами.

· Кошелек с деньгами, подаренными Торвином и заработанными на ярмарке.

· Две карты — большую и малую.

· И ту самую, только что полученную, руническую шкатулку от отца с ледяным амулетом внутри.

Он ехал в Серебряный Ручей, где переночует, а утром отправится в свое большое путешествие. Взрослая жизнь началась.