Новобранец

Глава 27

Вечер после насыщенного дня наступил рано. Зимние сумерки, густые и синие, плотно окутали цитадель, а вскоре и вовсе сменились глубокой, звёздным вечером. В казармах царила усталая, но бодрая тишина — отзвук тяжёлых тренировок с оружием ещё витал в мышцах, придавая движениям новую боль и силу. Но для их шестёрки день ещё не был закончен.

Собравшись в их привычном, укромном уголке — пустой комнате, где лишь лунный свет из высокого окна выхватывал из мрака бледные квадраты столов, — они молча уселись в круг. Никто не произносил слов о цели. Все и так понимали. Экзамен неумолимо приближался, а Грум уже дважды показал, что невозможное — возможно. Его тихий прорыв висел в воздухе самым мощным стимулом.

Перед тем как погрузиться в медитацию, Ориан почувствовал, как в груди клубком сжимается невысказанное. Он видел, как Каин, всегда собранный и холодный, в последние дни бывал особенно задумчив и раздражён после занятий у Кадвала. Ориан знал причину. Не потому что видел — он никогда не видел, чтобы Каин пытался колдовать. Но он слышал. Слышал слова верховного мага под пологом тишины: «Каин пытается воззвать к огню…» Риск был чудовищным, но молчание стало невыносимым. Если он не сможет помочь другу, то кто сможет?

Когда остальные уже начали усаживаться поудобнее, Ориан наклонился к Каину и произнёс так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком:

— Каин… Я видел.

Тот медленно повернул к нему голову. В полумраке его лицо было смутным пятном, но Ориан почувствовал, как напряглись его плечи.

— Что ты видел? — голос Каина был ровным, но в нём таилась настороженность.

— Как ты пытаешься… — Ориан сделал паузу, подбирая слова, которые не выдадут его источник. — …использовать магию. Огонь.

В темноте воцарилось молчание, настолько густое, что его можно было резать. Каин не дышал. Потом он тихо, с придыханием, выдохнул:

— Как… Откуда ты… — Он всегда был уверен, что его тайные, провальные эксперименты — его личный позор, его личная битва. Осознание, что кто-то знает, было как удар кинжалом в спину.

— Неважно, — быстро, но твёрдо сказал Ориан. — Важно другое. Магов не берут в паладины. Потому что их сердца, их души уже заполнены своей магией. Огнём, льдом, камнем, чем угодно. И Свет… Свет Триады — он чужой для этой стихии. Он не может пробиться через неё. Ему нужно чистое, пустое место. Готовое принять его, а не бороться с ним.

Он говорил это Каину, но в глубине души эти слова были обращены к самому себе. К его собственному, ледяному наследству, о котором никто не знал. К этой странной, неконтролируемой вспышке с левитирующей снежинкой. «Магия льда внутри… она тоже мешает? Она — та самая заполненность?» Он не знал ответа. Но, произнося это вслух для другого, он как будто пытался убедить и свою собственную, сомневающуюся душу.

Каин не отстранился от его прикосновения. Он сидел неподвижно, переваривая слова. Гордость, злость, отчаяние — всё это боролось в нём. Но сквозь них пробивалось холодное, безжалостное зерно истины. Он сам чувствовал это: когда он концентрировался, пытаясь высечь хотя бы искру пламени, внутри всё сжималось, становилось жарким и тесным, будто не оставалось места ни для чего другого. Для тихого, внешнего призыва Света — места не оставалось вовсе.

— Чистое место… — пробормотал он наконец, больше сам для себя.

— Да, — сказал Ориан и, ободрённый тем, что Каин не взорвался, обратился уже ко всем, собравшимся в круге. Его голос, хоть и тихий, прозвучал в темноте с неожиданной уверенностью.

— Мне сегодня ночью, старший паладин на вахте, рассказывал. У него с первого раза не вышло. Целый месяц он не подходил к Свету. Он просто… нёс службу. Помогал в лазарете, на кухне, в городе. И он сказал, что перестал хотеть Свет для себя. Он начал видеть, для чего он нужен вокруг. Для порядка. Для защиты самых простых вещей. И когда он перестал тянуть его к себе, а захотел стать его частью для других… Свет сам пришёл. Поэтому понимание слов и чувств Грума верное, нам надо продолжать двигаться в этом направлении.

В темноте зашевелились. Слова падали на благодатную почву. После сегодняшнего дня в кузнице, после ощущения настоящего оружия в руках, идея «защиты» и «порядка» перестала быть абстракцией. Она стала осязаемой.

Не говоря больше ни слова, они устроились поудобнее, закрыли глаза. В комнате не было кромешной тьмы учебного класса — лунный свет и отсветы снега снаружи создавали призрачное, синеватое полумрачное освещение. Было тихо, но не абсолютно — из-за двери доносился смутный гул казармы, поскрипывали старые половицы.

Ориан пытался следовать своим же советам. Он отгонял мысли о льде, о тайне, о подслушанных разговорах и слежке Каэлтана. Он представлял не абстрактное «добро», а конкретные образы: тёплую печь в доме отца, для которой он рубил дрова. Уверенные движения Борвена, исправляющего его стойку. Своих друзей, сидящих сейчас тут же, в темноте, каждый со своей битвой. Он думал не «я хочу свет», а «пусть свет будет здесь, среди нас, чтобы нам было легче идти». Он искал в груди не вспышку, а то самое «пустое место», чистую, тихую точку принятия.

Минуты текли. Сначала в голову лезли посторонние мысли: щемящая боль в уставших мышцах после тренировки, беспокойство о ненаписанном письме от отца. Он мягко, без раздражения, отодвигал их в сторону, как убирает со стола ненужные вещи, чтобы освободить место для чего-то важного. Он дышал ровно, слушая, как дышат другие.

И вдруг Лин, сидевший рядом с Эльриком, осторожно толкнул того локтем. Эльрик приоткрыл глаза. Лин, не произнося ни звука, лишь едва заметно кивнул в сторону Ориана.

Эльрик присмотрелся. На ладонях Ориана, сложенных на коленях, не было яркого свечения. Не было и тёплого шара, как у Грума. Было свечение. Словно кто-то выдохнул на тлеющие угли самую малость света. Тусклое, дрожащее пятнышко, размером с монетку, бледно-золотистого цвета. В кромешной тьме его бы не разглядели. Но здесь, в этом лунном полумраке, оно было видно — призрачное, хрупкое, но неоспоримо реальное. Оно не пульсировало, как у Грума, а просто было, как капля света.

Один за другим, стараясь не нарушить тишину, остальные приоткрывали глаза и замирали, глядя на это чудо. Торбен застыл с полуоткрытым ртом. Грум широко улыбнулся в темноте, узнавая в этом слабом мерцании родственную душу. Каин смотрел не отрываясь, и в его глазах отражалась эта крошечная точка света, будто искра, упавшая на лёд.

Ориан ничего не замечал. Он был погружён внутрь, в то самое «чистое место», которое наконец-то нашёл. Он чувствовал странное, чуждое, но безмерно доброе тепло где-то в центре груди. Не жар огня и не холод льда. Просто… тепло. Как от далёкого, но верного друга. Он не пытался его направлять или усиливать. Он просто осознавал его присутствие и был безмерно благодарен.

И лишь когда ощущение стало особенно ясным и устойчивым, он медленно, как будто боясь спугнуть, открыл глаза.

Первое, что он увидел, были не свои ладони. Он увидел лица своих друзей, смотрящих на него. На их лицах не было зависти. Было изумление, радость, облегчение и тихое, почти благоговейное одобрение. И только потом он опустил взгляд.

И увидел его. Ту самую, крошечную, дрожащую каплю Света. Его Света.

Ощущение, хлынувшее в него, было таким всепоглощающим, что на мгновение перехватило дыхание. Это был не триумф. Это была… милость. Глубокое, смиряющее чувство, что тебя услышали. Что ты не один. Что долгий, трудный, полный сомнений путь — не зря. Горло сжалось. Он поднял голову, встретился взглядом с Эльриком, потом с Грумом, с Торбеном, с Лином, и наконец — с Каином. Он снова посмотрел на крошечный огонёк в своих ладонях, боясь, что он вот-вот погаснет. Но тот, казалось, набрался сил от его радости и замерцал чуть увереннее. Это было мало. Бесконечно мало по сравнению с тем, что делали настоящие паладины. Но для Ориана в этот миг это было целой вселенной. Первым шагом из тьмы. Первым ответом на его тихий, упрямый зов.

Южное королевство Валторис встречало утро не робкими лучами, а полновластным, щедрым солнцем. Оно не просто освещало — оно заливало белым, почти слепящим светом терракотовые черепичные крыши, отполированные мраморные площади и алебастровые стены дворца Короля Огня. Воздух, ещё прохладный за ночь, начинал дрожать от предстоящей жары, но сейчас был свеж и прозрачен. Именно в этот золотистый, ясный час по широкому, выложенному светлым песчаником коридору восточного крыла дворца бежал, сбивая дыхание, стражник. Его лицо, смуглое от постоянного солнца, было бледно под слоем дорожной пыли, а глаза расширены не от усталости, а от чистого, животного страха.

Его путь преградили двое у главных покоев. Это были не просто стражи. Это были Пламенные Клинки, элита личной гвардии Леопольда. Их доспехи разительно отличались от тяжёлых, закрытых лат севера. Это была скорее бронированная одежда: стёганые, пропитанные огнеупорными составами камзолы из толстой кожи саламандры, поверх которых крепились латунные и стальные пластины, отполированные до зеркального блеска, чтобы отражать и солнечный жар, и вспышки огня. На плечах — короткие плащи из плотной ткани цвета кровавого заката, закреплённые застёжками в виде языков пламени. Шлемов не было — вместо них на головах красовались стилизованные огненные диадемы, оставляющие лицо открытым, но защищающие лоб и виски. Лица у них были жёсткие, обветренные пустынными ветрами, глаза их пылали огнем, яркие красные роговицы переливались светом.

— Ты куда летишь, Куп? — голос первого стража, низкий и спокойный, прозвучал как предупреждение. — Его величество ещё почивает. Сбивать сон повелителя — плохая затея.

Стражник, Куп, задохнувшись, выпалил:

— У… у ворот! Прибыл… мальчишка! Лет десяти, не больше! Светлые, длинные волосы… Глаза… — он сглотнул, — глаза без зрачков, они переливаются! Радугой! Маг, ясное дело, невероятной силы! Его не пустили, вначале не разглядели его тем более глаза, подумали — шалопай, хоть и одет прилично… А он… — голос Купа сорвался на визгливую ноту, — он просто махнул рукой, и всех у ворот, как пустые мешки, разбросало по сторонам! Лучников с зубцов стен сдуло! А наш маг на вратах… Мервин… он просто сложился, как тряпка, глаза закатились, сознание потерял! Или мальчишка что с ним сделал… А после… после он так громко сказал, что голос по всей стене раздался: «Желаю говорить с его величеством».

Двое Пламенных Клинков переглянулись. В их взглядах не было страха — только мгновенная, холодная переоценка обстановки и глубокая, застарелая неприязнь.

— Иди, послание будет доложено королю — коротко кивнул один из них, не меняя выражения лица.

Один из стражей у покоев, тот что был повыше и с шрамом через губу, медленно пошёл вдоль колоннады к резным дубовым дверям, ведущим в личные покои короля. Там стояли уже двое других гигантов, ещё более внушительных, в доспехах, инкрустированных красной эмалью и золотом. Они молча пропустили товарища.

Страж с шрамом подошёл к дверям, украшенным барельефами вздымающихся огненных вихрей. Он замер, прислушиваясь. Ни звука. Аккуратно, почти благоговейно, он постучал костяшками пальцев. Тишина. Ещё раз, чуть громче. Ответа не последовало. Пришлось действовать. Он надавил на массивную ручку, и дверь бесшумно подалась внутрь.

Покои, в который он вошёл, был не комнатой, а залом. Высокие потолки, расписанные фресками с изображением триумфов стихии огня над тьмой. Пол — из тёмного, отполированного мрамора, в котором отражались чаши на высоких треножниках — в них не горели свечи, а жили постоянные, магические языки пламени, освещающие зал мягким, тёплым светом. Воздух был тяжёлым от ароматов дорогих благовоний. По стенам были растянуты тяжёлые, пурпурные шторы, приглушающие любой звук снаружи. В центре этого великолепия стояла кровать — не ложе, а скорее небольшой укреплённый район, с колоннами, балдахином из алого шёлка и шкурами экзотических зверей на полу вокруг. Страж, не поднимая глаз выше уровня роскошного ковра, согнулся в глубоком, поклоне.

— Повелитель пламени, вашему величеству срочные новости, — начал он, голос его звучал приглушённо и почтительно в густой тишине покоев.

Произошло движение. На огромном ложе зашевелились фигуры. Леопольд, Король Огня, лежал посередине. По обе стороны от него прильнули две девушки: одна — светловолосая эльфийка с кожей цвета слоновой кости и невероятно пышными, изгибающимися, как дюны, формами. Вторая — смуглая, черноволосая девушка-человек, чьи соблазнительные округлости ничуть не уступали эльфийским. Обе были обнажены, их тела, совершенные и расслабленные, казались высеченными из мрамора и тёплого янтаря в лучах магического пламени. Леопольд был лишь в просторных шёлковых штанах, его торс, мощный и покрытый рыжей, как медная проволока, курчавой грудью, говорил о силе, не знающей изнеженности. Его лицо с острыми, хищными скулами и высоким лбом было обрамлено густой гривой волос цвета расплавленной меди, спадающих ниже пояса. Даже во сне в его чертах читалась воля и неукротимость.

Девушки, услышав голос стража, приподнялись, их длинные волосы скользнули по плечам короля. Они не выказывали ни стыда, ни испуга — лишь ленивую досаду от прерванного покоя. Леопольд приоткрыл один глаз, цвет которого был столь же ярок, как пламя в чашах, — пронзительно-янтарный. Он что-то неразборчиво буркнул и жестом, полным собственнического спокойствия, велел женщинам удалиться. Те безмолвно скользнули с ложа, демонстрируя во всей полноте свою ослепительную, беззастенчивую красоту, и исчезли за дверью в соседние покои. Все этот время страж стоял, уткнувшись взглядом в сложный персидский узор ковра, чувствуя, как пот стекает у него по спине не от жары, а от леденящего страха. Он помнил, чем закончился последний доклад о неприятностях на границе — предыдущего гонца повелитель испепелил, прежде чем тот успел договорить.

Леопольд сел на край кровати, его мускулы играли под кожей, как у большого хищника. Он провёл рукой по лицу, сгоняя остатки сна.

— Выпрямись и говори. Что там за суета?

Голос его был низким, бархатным, но в нём вибрировала сталь, готовая в любую секунду раскалиться докрасна. Страж выпрямился, но глаза опустил.

— Повелитель, у главных ворот явился незваный гость. В образе ребенка лет десяти. Длинные светлые волосы, глаза без зрачков, сияющие всеми цветами радуги. Сила… невероятная. Стражу у ворот он… нейтрализовал без усилия. Маг на вратах, Мервин, выведен из строя. Гость требует аудиенции с вашим величеством. — Он сделал паузу, глотая воздух. — Прошу прощения за дерзость вторжения, но был ваш указ: о любом сильном маге на землях Валториса — немедленный доклад.

Он замер, ожидая взрыва. Ожидая, что его швырнут к стене, опалят дыханием или просто сожгут дотла одним взглядом. Но взрыва не последовало.

Леопольд засмеялся. Это был невесёлый, скорее циничный и усталый звук.

— Каэлтан… — произнёс он, и в его голосе сквозила смесь раздражения, уважения и горькой усмешки. — Вечно он любит эти дешёвые театральные выходки. Являться в разных образах то стариков то детей, чтобы подчеркнуть, что все мы перед ним — неразумные младенцы. Как обычно.

Он встал во весь свой внушительный рост, и страж невольно отступил на шаг.

— Что стоишь? — Леопольд взглянул на него, и в его янтарных глазах вспыхнула искра чего-то похожего на азарт. — Впустите его. Не заставляйте ждать. Проведите в Мраморную переговорную. И накормите. Сочными фруктами, прохладной водой, лучшими сладостями из моих кладовых. Он приехал ругать и читать нотации… — король огня усмехнулся уже откровеннее, — … Выполняй. Я скоро приду.

Страж, оглушённый такой реакцией, лишь кивнул, снова склонился в поклоне и буквально выпорхнул из покоев, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется недоумением. Угрозы не последовало. Было лишь, расчётливое признание неизбежного и приготовление к сложной игре. А на пороге дворца, под палящим уже солнцем, ждал десятилетний мальчик с радужными глазами, в которых отражались целые вселенные — и, возможно, суд над самим Королём Огня.