Новобранец

Глава 30

Дни в цитадели после прорыва Грума, а затем и Ориана, наполнились новым, взволнованным ожиданием. Это уже была не безнадёжная борьба с тьмой, а гонка. Гонка к экзамену, до которого оставались считанные дни. И первый, самый трудный барьер — устойчиво проявить Свет перед братом Кадвалом в стенах класса, а не в тайном кругу друзей.

Тёмная комната уже не казалась такой враждебной. Теперь в ней висело общее напряжение, похожее на то, что бывает перед стартом на соревнованиях. Шестнадцать парней сидели в знакомой тишине, но их дыхание было не просто ровным — оно было сосредоточенным, как у лучника, целящегося в яблочко за сто шагов.

Брат Кадвал ходил между ними, и его шёпот в темноте звучал ободряюще:

— Помните. Не сила. Не желание обладать. Чистота намерения и ясность цели. Для чего вам этот свет?

Ориан сидел, скрестив ноги, и ладони его были раскрыты на коленях. Внутри него шла своя, тихая битва. После той ночи, когда в его руках дрогнула первая искра, его охватила странная тревога. Он боялся, что это был случайность. Что лёд в его крови, о котором никто не знал, снова заморозит этот хрупкий росток.

И он почувствовал знакомое тепло. Не жаркое, а ровное, как свет масляной лампы в зимний вечер. Он не стал его «тянуть» или «выталкивать». Он просто… позволил ему быть. И медленно, невероятно медленно, в чаше его левой ладони начало копиться мягкое, золотистое сияние. Оно было чуть больше, чем в первый раз, и гораздо устойчивее. Оно пульсировало в такт его сердцу, освещая его собственные пальцы и часть каменного пола перед ним.

Рядом сидел Эльрик. Его путь был иным. Для него, человека логики и книг, прорыв Грума и Ориана стал не просто примером, а задачей. Он анализировал их слова: «нужда», «чистое место», «для других». Он подошёл к этому как к сложному уравнению. Он представил не эмоции, а систему. Систему знаний, которая защищает невежественного крестьянина от тьмы. Библиотеку, которую нужно охранять от варваров. Чёткий, ясный порядок, который Свет привносит в хаос. Его разум, обычно его враг в этих практиках, на этот раз стал инструментом. Он построил в воображении идеальную, прозрачную конструкцию — кристалл знания, и поместил в его центр тех, о ком заботился: родителей, одержимых своими исследованиями, друзей-новобранцев. И когда конструкция стала совершенной и цельной, он мысленно «отдал» её. Не себе — миру.

И у него получилось. Сначала на кончиках его пальцев, забрезжил холодный, почти белый свет, похожий на лунный. Потом он собрался в аккуратную, геометрически почти идеальную сферу размером с грецкий орех, парящую над его ладонью. Свет Эльрика не был тёплым. Он был ясным, безэмоциональным, но от этого не менее реальным. Это был свет разума, признавшего высшую необходимость.

Брат Кадвал остановился между ними. В кромешной тьме два островка света — тёпло-золотой у Ориана и холодно-белый у Эльрика — были подобны двум зарождающимся звёздам. Кадвал не сказал ни слова. Он просто положил руки им на плечи, и в этом прикосновении была вся его гордость и благодарность.

— Прекрасно, — наконец прошептал он, и его голос дрогнул. — Оба. Совершенно по-разному, но верно. Держите. Не держитесь за свет. Держитесь за то, что его рождает.

Урок длился дольше обычного. Те, у кого ещё не получалось, глядя на три уже горящих точки в темноте (Грума, Ориана, Эльрика), занимались с удвоенным рвением. Даже Каин, обычно бесстрастный, сидел с нехарактерно сжатыми кулаками. Он видел успех Ориана — того самого «деревенщины», которого когда-то презирал. И это жгло его изнутри.

После занятия, в свете дня, атмосфера в казарме изменилась. Теперь была не одна точка опоры — Грум, а три. Эльрик, сияя от сдержанной гордости, даже позволил себе небольшую лекцию о «теоретических основах манифестации воли», которую все выслушали с уважительными ухмылками. Ориана похлопывали по спине, а он отнекивался, говоря, что ему просто повезло.

Но рутина цитадели не знала пощады. После короткой передышки — занятия по тактике. И сегодня их ждало нечто новое.

Их вывели не на плац, а на специальный тактический полигон — крытую арену с подвижными стенками, башнями, ямами и даже ручьём с текущей по желобу водой. Здесь моделировали городские улицы, леса, укрепления. И сегодня они впервые должны были столкнуться не с деревянными манекенами, а с симулякрами.

— Не бойтесь, ребятки, они не живые! — орал Борвен, расхаживая перед строем. — Это сгустки магической грязи и света, зачарованные вести себя как определённый тип нежити! Они тупые, медленные, но если дадите себя окружить — задавят! Ваша задача сегодня — не победить. Ваша задача — не дать им прорваться к «Сердцам Лиры»!

Он указал на небольшой макет часовни в углу полигона, где стояли новобранцы, из сердец, в белых повязках. Им выдали посохи — бутафорские, но символизм был ясен.

— «Когти» — на передовую, рубить и отвлекать! «Защитники» — держать линию! «Сердца» — не зевать, кричите, если что! — скомандовал Борвен и дал сигнал магу, стоявшему на балконе.

Из специальных люков в полу выползли симулякры. Они были похожи на человеческие фигуры, слепленные из чёрного, блестящего ила и мерцающего изнутри болотным светом. Двигались они неловко, с хрустом и чавканьем. От них исходил запах сырой земли и гнили. Их было немного, всего десять, но вид был отталкивающий и пугающе реалистичный.

Первая же атака показала, насколько теория расходится с практикой. Грум, привыкший давить массой, ударил по симулякру огромным молотом. Тот развалился, но брызги липкой «плоти» облепили его доспехи, замедляя движения. Лин обнаружил, что его шест просто проскальзывал сквозь тушку, не нанося существенного вреда, если не бить с размаха. Каин работал своими двумя мечами с убийственной эффективностью, рассекая симулякры надвое, но те, падая, всё ещё пытались схватить его за ноги.

А Ориан стоял в линии «Защитников» рядом с Эльриком. Его задача была не убивать, а сдерживать. Когда два симулякра, обойдя Грума, поползли к их линии, он, вспомнив уроки, не бросился на них. Он сделал шаг вперёд, поставил щит и коротким, точным ударом топора отсек одну из тянущихся рук. Симулякр зашипел, но пополз дальше. В этот момент Эльрик с соседней позиции нанёс свой удар, и они, работая в паре, смяли и разбили угрозу.

— Хорошо, Ориан! — крикнул Борвен, наблюдая за ним.

Урок длился недолго, но к концу все были измазаны липкой магической грязью и выдохлись морально. Однако в их глазах горело понимание. Это был всего лишь муляж, слабый и примитивный. Но он давал жуткое представление о том, с чем им предстоит столкнуться по-настоящему. А так же добавил красок битвы, слизь, вонь, грязь и другие неприятные моменты которых не избежать.

Перед сном их группа снова собралась, но тренироваться уже не стали. Сидели, просто разговаривали. Эльрик, всё ещё окрылённый успехом, размышлял вслух:

— Интересно… Свет Ориана — тёплый, живой. Мой — холодный, точный. У Грума — простой и добрый. Как будто он отражает самую суть нашего намерения.

— Значит, нет одного правильного пути, — тихо сказал Лин. — Как и в боевых искусствах. Есть множество стилей, ведущих к одной цели.

— А у тебя, Лин, всё ещё не получается? — спросил Торбен.

Монах покачал головой, но без тени разочарования.

— Моя гармония — внутри. Ци течёт по своим каналам. Свет Триады… он зовёт извне. Мне нужно найти мост между внутренним и внешним. Это просто требует времени.

Ориан слушал их и чувствовал странное спокойствие. Они были разные. Совершенно разные. Но они сидели здесь вместе, покрытые одной и той же грязью с тактического полигона, объединённые одной целью.

Последняя неделя перед экзаменом пролетела в странном, двойственном ритме. С одной стороны — нарастающее, почти физически ощутимое напряжение, сгущавшееся, как тучи перед грозой. С другой — привычная, почти успокаивающая рутина службы и занятий, которая стала якорем в этом море тревог.

Раз в три дня они заступали на вахты, и вечерами в казарме неизменно звучали рассказы. Эльрик, вытирая натруженные до красноты, но уже заметно окрепшие руки, с горящими глазами рассказывал:

— Мышцы, кажется, наконец перестали бунтовать после каждого поленника. Но главное — логистика! Управляющий складами сегодня похвалил мою схему распределения грузов. Теперь, если кто-то из старших паладинов не может решить, как лучше загрузить повозку, чтобы всё не рассыпалось по дороге, — идут ко мне. Представляете?

Он говорил это без хвастовства, с чистым, почти научным восторгом человека, нашедшего практическое применение своим талантам. Его уважали уже не как зелёного новобранца, а как ценного специалиста.

Лин, сидя в своей медитативной позе, делился тише:

— Патрулируем. Днём — порядок. Ночью… интереснее. Вчера разнимали драку у таверны, два купца чуть не перерезали друг друга из-за долга. А позавчера… — его голос стал совсем тихим, — нашли в переулке. Женщину, а над ней — подонок с ножом. Успели слава триаде.

Грум, расплываясь в улыбке, бубнил:

— Брат Кадвал сегодня доверил мне принимать отчёты о провианте! Я всё проверил, два раза пересчитал! И ошибок не было! А ещё он говорит, что у меня почерк стал… ну, как чертёж. Прямой.

Их трое — оптимизатор, страж и правая рука учителя — могли похвастаться очевидным, ощутимым ростом. Ориан, Каин и Торбен отчитывались куда скромнее.

— Вахта… как вахта, — пожимал плечами Ориан. — Стоим. Смотрим. Ничего не происходит. Разве что в прошлый раз слышали — прибыли три короля эльфов и какой-то великий паладин из Фростхолда.

— Скучно, — бросал Каин, и в этом слове была горечь не от безделья, а от того, что его стратегический ум томился в бездействии. А, еще из слухов, наконец первые победы начались в Серых пустошах, Каэлтан и Годрик туда отправился, и сразу победу привнесли, но новобранцы которые туда были отправлены огромный опыт получают там наверное, даже завидно.

Ориан был в растерянности от слов Каина, они ведь все не знают про других новобранцев…

— Зато отвественно, — добавлял Торбен возвращая к мыслям о их вахте, всегда находивший положительную сторону. — Если уж нам доверили главный зал, значит, видят, что можем.

На занятиях у Кадвала прогресс был налицо. Ещё двое — Лин и Торбен — присоединились к когорте «засветившихся». У Лина свет появился не как вспышка, а как плавное, волнообразное сияние, вышедшее из самого центра груди и мягко заполнившее ладони — отражение его внутренней гармонии. У Торбена получилось с трудом, после того как он, краснея, признался, что думал о своей матери и о том, как она будет им гордиться. Его свет был небольшим, но удивительно стабильным и ровным, как пламя хорошей свечи.

Ориан, Эльрик и Грум уже работали над контролем. Их свет не был ярким — скорее, тёплым свечением, покрывавшим не всю ладонь, а её середину. Но он был. Он отвечал на зов, держался столько, сколько было нужно, и гас по велению мысли. Это уже было не чудо, а навык.

И только Каин оставался в тупике. Его лицо после каждого занятия в темноте становилось всё мрачнее, а взгляд — острее. На одной из ночных вахт, когда они с Орианом остались вдвоём в глухой тишине коридора, Ориан не выдержал.

— Давай попробуем. Пока я на посту, ты — здесь, рядом. Концентрируйся.

Каин сначала хотел огрызнуться, но увидел в глазах Ориана не жалость, а упрямую решимость помочь. Он кивнул, сел на корточки, прислонившись к стене.

— Забудь про огонь, — тихо говорил Ориан, глядя в темноту коридора. — Представь не взрыв, а… тихую уверенность. Как ты строишь шахматную комбинацию. Ты же не поджигаешь доску, чтобы выиграть. Ты её… просчитываешь. Сделай так же здесь. Рассчитай путь для света. Дай ему пространство.

Каин молчал, но дыхание его стало ровнее. Через десять минут он прошептал, не открывая глаз:

— Тепло. Чувствую тепло. Но оно… не выходит. Как будто упирается в стену.

— Это и есть та стена, — сказал Ориан. — Твоя. Ты её сам и построил. Перестань её защищать. Дай ей рухнуть.

Света в тот раз так и не появилось. Но в глазах Каина, когда он поднялся, была не злость, а задумчивость. Стену заметили. Значит, её можно сломать…

И вот он настал — День Экзамена. Цитадель преобразилась. Не было праздничных флагов или гуляний, но в воздухе витала особенная, торжественная строгость. Всем велели надеть парадную форму. От обычной она отличалась мелочами: чуть белее рубаха, чуть ярче эмблема Триады на груди, ремни отполированы до блеска. Но эти мелочи меняли всё — они напоминали, что сегодня не обычный день, а важный и праздничный.

Их построили в знакомом коридоре перед дверью в тёмную комнату. Волнение било через край — у кого-то дрожали руки, кто-то слишком часто дышал. Брат Кадвал вышел к ним, и его доброе, спокойное лицо стало для многих глотком воздуха.

— Дети мои, — начал он, и его голос, обычно тихий, нёсся чётко и ясно. — Сегодня вы стоите на пороге. Не на конце пути, а его настоящего начала. Я видел ваши старания, ваши сомнения, ваши первые, такие важные победы над собой. Помните, даже если сегодня искра не вспыхнет — это не поражение. Это лишь указание, куда направить усилия дальше. Пересдать этот экзамен можно в любой момент. Я в вас верю. Каждый из вас уже носитель Света, осознаёте вы это или нет. Сегодня вам нужно лишь… проявить его для других.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Принимать экзамен будет сэр Нозель, глава «Сердец Лиры». Не волнуйтесь. Формат прежний. Вам дадут двадцать минут. Опытный паладин делает это за секунду, но вам нужна концентрация. Не торопитесь, но и не растягивайте.

Дверь открылась, поглотив их. Внутри царила уже привычная абсолютная тьма, но сегодня она казалась плотнее, официознее. И в центре её, едва угадываемая, стояла высокая, прямая фигура.

Когда последний новобранец переступил порог, в темноте вспыхнул свет. Но это был не тот свет, что они пытались робко вызвать. Это было солнце.

Оно родилось в поднятых кверху ладонях Нозеля и вырвалось наружу ослепительной, всесокрушающей волной чистого, бело-золотого сияния. Свет был не просто ярким. Он был физическим — он давил на кожу тёплым, живым потоком, наполнял лёгкие воздухом, пахнущим озоном и свежестью после грозы. Он лечил. Эльрик, зажмурившись, инстинктивно посмотрел на свои ладони — грубые, в мозолях и мелких ранках от щепок. И увидел, как под этим благодатным потоком краснота спадает, кожа разглаживается, усталость уходит. Это было чудо, явленное не для устрашения, а для демонстрации — вот каким может быть Свет в руках мастера.

Сам Нозель в эти секунды выглядел иным. Его обычные серые одеяния казались блистающими ризами. От его рук, от запястий, расходились и трепетали в магическом вихре расшитые золотом «капюшоны» рукавов, словно крылья света. Его лицо, обычно бесстрастное, было обращено вверх, а глаза — те самые ярко-золотые, бездонные — горели изнутри, затмевая даже создаваемое им сияние. Он был воплощением мощи, милосердия и неоспоримого авторитета.

Так же внезапно, как и появился, свет стал угасать, втягиваясь обратно в его ладони, пока комната не погрузилась в прежнюю, теперь казавшуюся втрое гуще, тьму.

Голос Нозеля прозвучал в тишине. Он был низким, ровным, лишённым пафоса, но каждое слово падало с весом свинцовой печати.

— Свет Триады — не инструмент. Не оружие. Не награда. Он — ответственность. Тот, кто несёт его в себе, становится щитом для слабого, надеждой в безнадёжности. Он требует чистоты помыслов не потому, что этого хочет кто-то снаружи. А потому, что ложь и злоба разъедают его изнутри, как ржавчина. Сегодня вы докажете не нам. Вы докажете себе, что готовы принять эту ответственность. Двадцать минут. Начинайте.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Все шестнадцать сердец колотились в унисон. Ориан закрыл глаза, отсекая всё: страх, ожидание, даже радость за друзей. Он искал внутри то самое «чистое место». Не для экзамена. Для отца. Для друзей. Для деревни под снегом. Он представлял не свет, а тишину, которую свет приносит с собой. И в этой тишине, медленно, как росток из-под земли, возникло знакомое тепло. Он позволил ему набрать силу, и вот, в его сложенных ладонях замерцало ровное, тёплое пятно. Он сделал это. Не ради оценки. Ради них.

Рядом, почти одновременно, засветились ладони Грума — его свет был самым искренним, простым и добрым, как сам великан. Чуть позже — Лин, чьё сияние было волнообразным и нежным, и Эльрик, с его холодной, геометрически точной сферой.

Нозель бесшумно перемещался в темноте. Подойдя к каждому, он тихо говорил: «Хорошо. Остановите. К стене». Его присутствие было не давящим, а подтверждающим — он видел. Он признавал их успех.

Время текло. Двенадцать человек всё ещё боролись в тишине. Пятнадцать минут… шестнадцать… Среди оставшихся был Торбен. Его лицо в темноте было искажено напряжением. Он шептал что-то себе под нос — видимо, имена близких, молитвы. И на семнадцатой минуте, с тихим, сдавленным выдохом, он выдавил из себя свет. Не вспышку, а крошечную, дрожащую каплю, едва заметную. Но её хватило. Проходя мимо Каина к стене, он успел шепнуть, еле слышно: «Мы верим в тебя».

Ориан, уже стоя у стены, всем существом чувствовал борьбу Каина. Это была не медитация, а сражение. Битва воли с волей, где противником был он сам. Прошло девятнадцать минут. Нозель, не произнося ни слова, давал понять, что время на исходе.

И тогда, в последние десять секунд, в углу, где сидел Каин, взорвался свет.

Это не было похоже ни на что увиденное ранее. Это не было тёплым сиянием или ровным свечением. Это была вспышка. Яркая, резкая, почти ослепляющая даже в темноте. Свет Каина был большим, ярким и… яростным. В нём не было умиротворения Грума или тишины Ориана. В нём была сконцентрированная, обузданная, но от этого не менее мощная сила. Каин сидел недвижимо, его лицо, освещённое собственным созданием, было бледным и абсолютно сосредоточенным. Он не улыбался. Он победил.

Ориан, глядя на этот яркий, почти агрессивный свет, вдруг с поразительной ясностью вспомнил слова Каэлтана, подслушанные под пологом тишины: «…если бы он основательно отказался от огня, он бы давным давно позвал свет…»

Вот оно. Он не просто отказался. Ярость, честолюбие, жажда контроля — всё это не исчезло. Оно стало топливом для другого, более чистого огня.

Нозель замер на мгновение, глядя на Каина. В его золотых глазах, казалось, промелькнула тень удивления, а затем — холодного, профессионального интереса.

— Достаточно, — сказал он ровно. — Все. Экзамен завершён.

Тьма снова стала просто тьмой. Но теперь в ней стояли не шестнадцать испуганных новобранцев. Стояли шесть паладинов, доказавших свою связь со Светом. И ещё десять, чья битва была отложена, но не проиграна. Их путь только начинался. И для каждого, даже для ярко вспыхнувшего Каина, самый трудный этап — понять, как нести этот свет, другим, — был ещё впереди.

Выход из тёмной комнаты был похож на рождение в новый мир. Яркий свет коридоров резал глаза, привыкшие к абсолютной тьме, но в груди у шестерых бушевало что-то большее, чем просто облегчение — тихая, сдержанная ликование, смешанная с глубоким потрясением. Кадвал, стоявший у двери, мягко разводил их по сторонам. Десятеро, у кого сегодня свет так и не вспыхнул, с опущенными головами и сжатыми кулаками молча строились в одну колонну. Их ждал перевод в «Сердца Лиры» — не изгнание, но смена пути. Они станут опорой, лекарями, хранителями — теми, без кого не выстоит ни один передовой боец. Это была почётная служба, но для юношей, мечтавших о клинках и славе, она сегодня казалась горькой пилюлей.

Шестеро же счастливцев — Ориан, Каин, Грум, Эльрик, Лин, Торбен — были отосланы собирать вещи. Их путь лежал теперь в другие казармы — в мир настоящих паладинов.

Новые казармы располагались в другом крыле цитадели, ближе к административным покоям и арсеналу. Сама дверь в их комнату № 7 была массивнее, из тёмного дуба с железными накладками. Войдя внутрь, они замерли.

Это была не комната. Это была келья воина. Пространства было достаточно для шестерых, но обставлено оно было с аскетичным достоинством. Вместо отдельных коек — шесть прочных деревянных нар с толстыми тюфяками, заполненными ароматной соломой и укрытыми грубым, но чистым шерстяным одеялом серого цвета. У каждой — своя тумбочка из тёмного дерева и кованый подсвечник на стене над изголовьем. Посередине стоял огромный, грубо сколоченный, но прочный стол и шесть табуретов. На каменном полу лежали выбеленные временем и многочисленными мытьями звериные шкуры — не для роскоши, а чтобы ноги не мёрзли о камень. Узкое, но высокое окно-бойница пропускало столб солнечного света, в котором плясали пылинки. Пахло деревом, кожей, воском и… тишиной. Тишиной, принадлежащей только им. Не было шума двадцати человек, общего храпа и шепота из-за тонких стен. Здесь было их личное, завоёванное пространство.

— Вот это да… — прошептал Эльрик, проводя рукой по гладкой поверхности стола. — Своя тумбочка. С замком.

— Мягко, — констатировал Грум, придавив ладонью тюфяк, и его лицо озарилось блаженной улыбкой. Для его исполинского тела обычные нары были пыткой.

— Порядок, — одобрительно кивнул Лин, его взгляд скользнул по симметрично расставленной мебели.

Ориан просто молча поставил свой потрёпанный вещевой мешок у своей новой койки и сел на край, чувствуя, как дрожь в коленях наконец стихает. Они сделали это. Они здесь. Каин обошёл комнату быстрым, оценивающим взглядом, будто изучая новые владения, и на лице его мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

День был объявлен выходным. Они не торопились, с наслаждением раскладывая немногочисленные пожитки по тумбочкам, примеряясь к новому пространству. Обед в столовой для паладинов тоже был праздничным: густая похлёбка с большими кусками мяса, свежий, ещё тёплый хлеб с хрустящей корочкой, тушёные корнеплоды с пряными травами и даже по кувшину слабого яблочного сидра на шестерых. Они ели, ощущая себя не учениками за общим столом, а частью братства, и даже строгие взгляды старших паладинов теперь казались не оценкой, а признанием.

После обеда их снова построил брат Кадвал. Лицо его светилось отцовской гордостью.

— Теперь, когда вы носите в себе Свет, формально, вы — паладины. А у паладинов есть не только обязанности, но и знаки отличия. За мной.

Он привёл их в вещевой склад — просторное, пропахшее кожей, маслом и ладаном помещение с рядами стеллажей. Здесь им выдали эмблемы. Не нашивки, а настоящие, отлитые из бронзы значки. Торбену, Лину и Каину вручили стилизованный свирепый коготь на чёрном фоне — знак «Когтей Бахмута». Ориану, Груму и Эльрику — крепкий, округлый щит на синем поле, символ «Защитников». Их прикрепили к груди поверх формы.

Затем — доспехи. Это была уже не учебная, потрёпанная многими поколениями броня, а новая, тщательно подогнанная. Нагрудник, наплечники, наручи из стали с лёгким, едва уловимым синеватым отливом — цвет зимнего неба, фирменный оттенок доспехов Солнечного Шпиля. Они были прочнее, легче и сидели идеально.

Но главным украшением стал плащ. Длинный, до середины икры, из плотной белой шерсти в верхней части (на плечах и спине) и более лёгкой, струящейся белой ткани внизу. Крепился он на левом плече массивной, искусно выполненной пряжкой в виде сияющего солнца — герба столицы. Накинув его, каждый из них будто вырастал, становился значительнее. Плащ был не просто одеждой. Он был символом. И он был невероятно тёплым.

— А теперь — к сэру Борвену, — улыбнулся Кадвал, видя их сияющие лица. — У него для вас ещё один сюрприз.

Зал, куда они вошли, был не тренировочным. Это было нечто вроде церемониального арсенала. И в центре на длинном столе, покрытом грубым сукном, лежали пять огромных, завёрнутых в серую ткань и перетянутых верёвками свёртков. Над каждым был привязан кусок пергамента с именем. Борвен стоял рядом, и его широкая, вечно насмешливая ухмылка сегодня светилась искренним удовольствием.

— Ну что, паладины! Подходите, забирайте свои игрушки. Настоящие.

Они, затаив дыхание, подошли. Шуршание ткани, рвущиеся верёвки — и вот, они держали в руках своё оружие. Не учебные болванки, а боевые, отбалансированные, смертоносные инструменты, от которых веяло холодом закалённой стали и… магией.

Ориан поднял свой двусторонний топор. Деревянное древко было обтянуто чёрной кожей для надёжного хвата. Стальные лезвия, отполированные до синего отблеска, были испещрены тончайшими серебряными прожилками, образующими у самого лезвия едва заметные руны. Он был тяжёлым, но вес был распределён идеально, и в руке он лежал как продолжение тела — грозный, надёжный, свой.

Каин развернул два узких, изящных одноручных меча. Клинки были чуть изогнуты, как клыки хищника, гарды — минималистичными, не мешающими фехтованию. На них также светились руны, на этот раз более агрессивного, угловатого рисунка. Комбинация была нестандартной, рискованной — оружие дуэлянта, а не строевого бойца. Но для Каина, с его скоростью и расчётливостью, это было идеально. Он сделал несколько пробных взмахов, и клинки запели в воздухе тонким, зловещим свистом.

Лин взял в руки металлический шест. Он был длиннее обычного тренировочного, из тёмного, почти чёрного металла, но на удивление лёгкий и невероятно прочный. Концы его были утяжелены и отполированы, но не заострены.

Эльрик и Торбен получили классические наборы меч и щит. Но и здесь было отличие: щиты были немного легче и манёвреннее, с усиленной серебром центральной эмблемой, а мечи — идеально сбалансированы. Эльрик тут же начал изучать руны на клинке, бормоча что-то про «усиление режущей кромки и подавление низкоуровневой магической защиты».

Оружия не хватало только для Грума. Великан растерянно смотрел на пустое место на столе, потом на Борвена. Тот громко расхохотался.

— Что, здоровяк, думал, твою дубину тут положили? Поберегли стол, а то ещё сломаешь! Твоё — за дверью!

За дверью арсенала, прислонённый к стене, стоял молот. Не булава, а именно молот — массивная стальная головка кубической формы на рукояти толщиной в запястье взрослого мужчины и длиной почти в рост самого Грума. Он был целиком из тёмной стали, без лишних украшений, лишь на боковинах бойка были вырезаны руны прочности и тяжести. Даже Грум, взяв его в руки, напряг мускулы. Оружие было чудовищно тяжёлым, рассчитанным на сокрушительный, неотразимый удар. Грум осторожно повертел его, и на его лице появилось выражение почти религиозного благоговения.

— Оружие — ваше, — объявил Борвен, когда восторг немного улёгся. — Пользоваться им будете на заданиях и на боевых вахтах. В остальное время — в оружейной, под замком. Ценность таких вещей понимаете. И кстати о вахтах… Завтра у вас внеплановая.

Ориан, Каин и Торбен — как обычно, зал переговоров, охрана полога тишины. Остальные — уличный караул, перекрытие главной улицы. Завтра — Великий Совет. Комендантский час. Будем встречать важного гостя. Так что форму готовьте, плащи чистите. Завтра — серьёзный день.

Они разошлись, уже не мальчишками, а воинами с боевым оружием в руках. Возвращаясь в свои новые покои, Ориан шёл задумчивее всех. Он единственный знал (или догадывался), что ждёт их завтра. Не просто «важный гость». Талос. Информация о Вратах Нежити. Совет королей. Возвращение Каэлтана с новостями с фронта. Завтра решалась судьба не только их королевства, а, возможно, всего континента. И им, шестерым вчерашним новобранцам, предстояло стоять на страже в этот исторический миг.

Вечер в их новой комнате прошёл в приподнятой, но сосредоточенной атмосфере. Чтобы сбросить напряжение, Торбен предложил сыграть в «Камни и призраки» — простую солдатскую игру на внимание и реакцию с тремя камешками и набором условных жестов. Сначала игра шла вяло, но после того как Лин обыграл всех три раза подряд, не проронив ни звука, а Каин с холодной точностью начал предугадывать ходы, азарт разгорелся. Даже Грум, обычно неповоротливый в таких делах, поймал обманный бросок Эльрика и радостно заулыбался.

За игрой полились разговоры.

— Ты видел, как у Каина в конце вспыхнуло? — не удержался Эльрик, начищая уже в сотый раз свой новый меч тряпицей. — Это был не свет. Это был… выброс. Напрямую из воли.

— Он и есть вся воля, — философски заметил Лин, аккуратно укладывая свой шест у изголовья койки.

Каин, сидевший в углу и проверявший заточку клинков, лишь молча усмехнулся, но в усмешке не было прежней надменности — было усталое удовлетворение победителя в долгой войне с самим собой.

— А мой молот… — задумчиво проговорил Грум, гладя рукоять, прислонённую к стене. — Он… честный. Ничего лишнего. Как брат Кадвал говорит: делай дело просто и хорошо.

— Мне нравятся руны на топоре, — сказал Ориан, ощущая на ладони шероховатость кожи на древке. — Они… тихие. Но чувствуется, что работают.

— Это элементарное усиление структуры металла и слабое зачарование на рассеивание магической энергии удара, — тут же просветил Эльрик. — На щите, кстати, интереснее — там руна частичного отражения…

— Эль, выдохни, — засмеялся Торбен, набрасывая свой белый плащ на плечи и принимая гордую позу. — Главное — как это всё выглядит вместе! Мы теперь… мы как те самые паладины со старых фресок!

Они смеялись, хвастались, делились впечатлениями от экзамена, щупали новую броню, надевали плащи. В этом простом, почти детском восторге было что-то очищающее. Они прошли через огонь, холод и тьму. Они нашли в себе свет. И теперь, накануне большой бури, они сидели в своей крепости — шестеро против всего мира, но шестеро — вместе.

Уснули они быстро и беспробудно, как падают после долгого, честного дня работы. Усталость была приятной, измотанность — благородной. На тумбочках лежали их новые эмблемы, у стены стояло оружие, на спинках стульев висели белые плащи. Они были больше не новобранцами. Они были паладинами. А завтра их ждал не урок, а исторический момент, о котором они пока не догадывались.

Один Ориан не мог сомкнуть глаз. Он лежал, глядя в темноту над своей новой койкой, и в душе его бушевал не праздничный восторг, а тихий, холодный вихрь тревог.

Письмо. Его мысли снова и снова возвращались к этому. Второй гонец прибыл на днях, и снова — ничего. Пустая ладонь, в то время как другие получали заветные листки.

Завтра. Великий Совет. Ориан мысленно прокручивал всё, что подслушал из-под полога тишины.

Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Из открытой бойницы окна лился лунный свет, серебрящей полосой падая на каменный пол. Где-то там, за стенами цитадели, в своих покоях, уже спали или совещались короли эльфов. Гном Боуил, наверное, требовал своего «крепкого эля» и твёрдой кровати.

«Я должен быть просто щитом, — сурово напоминал он себе. — Просто стеной. Видеть всё. Слышать всё. И не выдать себя. Ни единым движением. Ни единой дрожью».

Он мысленно проходил свой завтрашний маршрут: построение, проверка оружия, марш в главный замок, смена караула, пост у дверей… А потом — тишина. И, возможно, снова тот полупрозрачный полог, сквозь который доносились голоса, решающие судьбы мира. И на этот раз он не позволит себе поддаться панике. Он будет слушать. Он должен понять, что происходит. Ради себя. Ради отца. Ради друзей, которые сейчас мирно спят рядом, доверяя ему, как и он — им.

Постепенно, под мерный гул храпа Грума и ровное дыхание остальных, тревожные мысли начали терять свою остроту, расплываться. Усталость взяла своё. Образы — отца, снежинки, сияющего Нозеля, сурового лица Борвена — смешались в калейдоскоп.

Ориан не заметил, как провалился в сон. Но и во сне он не был беззащитным. Ему снилась высокая стена. Он стоял на ней один. С одной стороны — тёплый, золотистый свет цитадели и силуэты друзей. С другой — наступающая, беззвучная метель и одинокая фигура вдалеке. Аккуратно передвигаясь ему на встречу шел снежный барс, они были очень далеки но эта картина ему запомнилась.

Утро, на которое они ждали всю свою короткую, но насыщенную паладинскую жизнь, наступило. Оно не пришло робкими лучами, а ворвалось вместе с резким звоном подъёмного колокола, от которого дрогнули каменные стены. Но сегодня никто не ворчал и не зарывался с головой в подушки. Шестеро вскочили с коек одновременно, будто по незримой команде.

Молча, почти ритуально, они провели короткую, но яростную зарядку — отжимания, приседы, упражнения на пресс. Эту суровую утреннюю традицию внедрил Каин, и теперь без неё день начинался как-то не так. Физическая усталость прогоняла последние остатки сна и нервной дрожи, заменяя их чёткой, боевой готовностью. Помолившись и быстро позавтракав (даже праздничный день не отменял скудного пайка — лишь добавили кусок сыра и мёд в овсянку), они приступили к главному.

Облачение в новые доспехи было торжественным действом. Кожаные ремни затягивались со щелчками, стальные пластины, холодные на ощупь, ложились на плечи и грудь, синеватый отлив металла играл в свете факелов. Последним аккордом стал плащ. Белоснежная шерсть на плечах, струящаяся ткань ниже. Когда они застёгивали пряжки в виде сияющих солнц у левого плеча, в комнате воцарилась тишина. Они ловили свои отражения в полированном металле доспехов наставника, висевших в углу.

Каин — светловолосый, с острыми, словно высеченными из гранита чертами лица, роговицы глаз были необычно красными, но без сияния. Два узких клинка у пояса, белый плащ, оттеняющий его холодную, хищную стать.

Торбен — коренастый и крепкий, с честным лицом и тёмно-карими глазами. Он прикидывал вес щита, пробуя его на хват, и его движение было уверенным, несуетливым. Меч был хорош.

Эльрик — самый высокий и худощавый, с острым, умным взглядом. Его пальцы скользили по рукояти меча, будто читая невидимые надписи, а лицо было сосредоточено на внутренних расчётах.

Ориан — чуть ниже Эльрика, но шире в плечах, с упрямым подбородком и тёмными, почти чёрными волосами. Он стоял, держа свой двусторонний топор. В его позе читалась не просто сила, а устойчивость. Гора, которую не сдвинуть.

Грум — исполин, возвышавшийся над всеми. Его новый молот стоял рядом, и сам его вид, массивный и неоспоримый, делал Грума центром любой обороны. На его простодушном лице впервые появилось выражение взрослой, серьёзной ответственности.

Построившись, они были разведены по постам. Ориан, Каин и Торбен маршировали в главный замок. Эльрик, Лин и Грум ушли занимать позиции на центральной улице. В цитадели и вокруг неё царила лихорадочная, но чётко организованная суета. Слуги бегали туда-сюда с подносами, драпировщики поправляли знамёна и гобелены, оруженосцы последний раз натирали доспехи почётного караула.

В Зале Переговоров царило оживление иного рода. Туда заносили не оружие, а… еду. Десятки блюд — от простых лепёшек и сыров до изысканных паштетов, засахаренных фруктов и диковинных сладостей с юга и востока. Кувшины с вином, водой, эльфийским нектаром и гномьим элем. Это была не трапеза, а демонстрация богатства и гостеприимства Солнечного Шпиля — угодить каждому высокому гостю, чтобы ни у кого не возникло лишнего повода для ворчания.

Когда предварительная суета немного улеглась, и они с Каином и Торбеном заняли свои места у дверей Зала, наступила тягучая, гулкая тишина. Ориан не выдержал. Наклонившись к Каину, он прошептал:

— Как думаешь, твой отец… Леопольд… лично явится?

Каин, не меняя выражения, ответил тем же беззвучным шёпотом, глядя прямо перед собой:

— Нет. Скорее всего, отправит какого-нибудь посла с высокомерной речью. Мой отец окончательно возомнил себя вершителем судеб. Он считает, что его маги огня — новая опора мира. Приезжать сюда, на совет, где его могут поставить на место… это ниже его достоинства. Он точно не приедет.

В этот момент снаружи, эхом прокатившись по городу, прозвучали низкие, протяжные звуки рогов — сигнал. Комендантский час. Великий город Солнечный Шпиль замер. Окна и двери закрылись. Улицы, кроме центральной артерии, ведущей к замку, опустели. Теперь только патрули и стальные шеренги паладинов нарушали тишину.

На центральной дороге, в том числе на том участке, где стояли Эльрик, Лин и Грум, воцарилась мертвенная тишина. Было слышно, как хрустит под ветром иней на крышах. И вот, издалека, сквозь эту тишину, начал пробиваться новый звук. Цокот копыт. Ровный, многочисленный, неспешный.

Из-за поворота выплыла карета. Она не была похожа ни на один экипаж, который они видели прежде. Это был массивный куб на огромных колёсах, обитый листами тёмного, почти чёрного металла с фиолетовым отливом. Он напоминал не транспорт знати, а передвижную тюрьму или гробницу. На его стенках были вычеканены мрачные узоры: извивающиеся щупальца, разорванные цепи, белые, безликие маски. И на каждой маске, вместо рта, был кроваво-красный, глубоко врезанный крест — древний символ принудительного молчания, печать, накладываемая на уста тех, кто знал слишком много.

Вокруг кареты, держа строй, шли её стражи. Маги и воины в одеяниях того же тревожного фиолетового цвета, с теми же символами щупалец и масок на плащах. Их лица были скрыты капюшонами, движения — неестественно синхронными. От всей процессии веяло леденящей душой тайной, дисциплиной и… безумием, сдерживаемым лишь железной волей.

Карета с глухим стуком прокатила мимо замерших в строю паладинов и скрылась в направлении замковых ворот. Эльрик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Лин лишь слегка напряг плечи. Грум смотрел на удаляющуюся процессию с глубоким, животным недоверием.

В замке, когда мрачный кортеж проследовал во внутренний двор, время словно сжалось. До начала Великого Совета оставался ровно час. Час, в течение которого в этих стенах соберутся те, кто будет вершить судьбы. Час, за которым последует откровение. Тайна места Открытия Врат Нежити должна была быть раскрыта. И трое молодых паладинов, в своих белых плащах и с новым оружием, стояли на часах у самых дверей, за которыми это произойдёт. Они были щитом. Они были свидетелями. И они, сами того ещё не зная, были частью того, что должно было случиться.