Новобранец

Глава 26

Тишина ночной вахты в главном замке была иной, чем днём. Днём она была напряжённой, возможным появлением важных персон. Ночью же она становилась глубокой, тягучей. Каменные стены, нагревшиеся за день, теперь медленно отдавали тепло, и в высоких, тёмных сводах коридора лишь изредка потрескивали факелы, отбрасывая на пол длинные, пляшущие тени. Торбен с Каином, ушли в караулку спать. Теперь Ориан и старший паладин, стояли вдвоём, разделённые парой шагов и этой всепоглощающей ночной тишиной. Он не был болтлив, но и не казался суровым — скорее, погружённым в свои мысли, которые в такую ночь неизбежно уходили в прошлое.

Ориан, чувствуя, как сон начинает подкрадываться, решил прогнать его разговором. Он осторожно, почти шёпотом, нарушил молчание.

— … можно вопрос? О экзамене. У вас… как это было? С Зовом Света?

Паладин не сразу ответил. Он медленно перевёл взгляд с тёмного пятна в конце коридора на юношу, изучающе посмотрел на него, а потом тихо вздохнул, и в этом вздохе было что-то устало-доброжелательное.

— Экзамен… Да. Было дело. И не скажу, что всё вышло гладко, как по маслу. У меня не получилось. С первого раза.

Ориан даже вздрогнул от неожиданности. Этот уверенный, спокойный воин, уже прошедший Путь, носивший на груди символ паладина… он тоже провалился?

— Не… не получилось? — переспросил Ориан, не веря своим ушам.

— Не получилось, — твёрдо подтвердил Гарт, и уголок его губ дрогнул в подобии усмешки. — Стоял я там, в этой самой темноте, где вы сейчас мучаетесь. Дышал. Медитировал. Представлял всё, что говорил брат Севил, он был до Кадвала. И ничего. Пустота. Только сердце стучит, да отчаяние подкатывает, холодное и липкое. А вокруг — другие. У кого-то уже искорка мелькнула, у кого-то тепло в ладони. А у меня — ноль. Как будто я отстраненный к этому самому Свету.

Он помолчал, его взгляд снова ушёл в темноту, но теперь уже в тёмные глубины памяти.

— Отчислили меня тогда из основного потока. Перевели в «хозяйственный резерв». Думал, всё, конец. Буду дрова колоть да стойла чистить до конца службы. Месяц. Целый месяц я не подходил к Тёмной комнате. Но меня не выгнали. Дали шанс — пересдача через тридцать дней. И вот эти тридцать дней… они и были моим настоящим экзаменом.

— Что вы делали? — спросил Ориан, заинтригованный.

— Всё, что не связано с попытками выдавить из себя чудо, — ответил паладин. — Я нёс службу. Самую простую, самую чёрную. На кухне — чистил горы картошки. В конюшне — убирал навоз, пока спина не гнулась. В лазарете — помогал перевязывать раненых, слушал их стоны, видел боль в их глазах и тихую благодарность, когда боль отступала. Я ходил в городской патруль, видел, как живут обычные люди: торговцы, ремесленники, матери с детьми. Видел их страх перед вестями с границ и их упрямую, простую радость от солнца в воскресное утро.

Голос его стал тише, задумчивее.

— И я перестал «хотеть» Свет. Я начал… видеть, для чего он нужен. Не для того, чтобы я стал паладином. А для того, чтобы картошка на кухне была начищена для уставших ребят. Чтобы в конюшне было чисто и лошади, на которых наши скачут в бой, не хромали. Чтобы раненый в лазарете, глядя на мои неумелые, но старательные руки, хоть на секунду забыл о боли. Чтобы мать в городе могла спокойно спать, зная, что на стене — часовой. Я понял, что Свет — это не вспышка в ладони. Это — порядок. Порядок против хаоса. Забота — против равнодушия. Защита — против разрушения. Это тихая, повседневная работа, из которой и складывается эта самая «великая битва». А пламя в руке — лишь инструмент, самый яркий, но далеко не единственный.

Он повернулся к Ориану, и в тусклом свете факела его глаза казались очень серьёзными.

— И вот, в день пересдачи, я снова зашёл в ту комнату. Но я уже не молил Свет явиться. Я… вспомнил. Вспомнил лицо той самой матери. Вспомнил запах чистой соломы в конюшне. Вспомнил, как старенький лекарь в лазарете, дрожащими руками, но с такой точностью накладывал шов. И я подумал: «Мне нужен Свет не для себя. Мне нужен он, чтобы это сохранить. Чтобы таких моментов порядка и покоя в этом мире стало чуть больше». И тогда… оно пришло. Не сразу. Сначала — просто тепло, как от доброго слова. Потом — лёгкая тяжесть в ладони, будто ты держишь что-то хрупкое и очень важное. А потом… он просто был. Неяркий, крошечный шарик мягкого света, пульсирующий в такт моему сердцебиению. Не триумф. Не победа. Скорее… признание. Доверие.

Ориан слушал, затаив дыхание. История Гарта была не о подвиге, а о терпении. Не о силе воли, а о смирении и понимании.

— Так что мой совет, новобранец, — закончил паладин, и в его голосе снова зазвучала лёгкая усмешка, — перестань его хотеть. Начни видеть, для чего он нужен вокруг тебя. В самых простых вещах. И когда твоё желание перестанет быть про тебя самого… он ответит. Возможно, не на экзамене. Но он ответит.

Вскоре их сменили отдохнувшие Каин и Торбен.

Утром, позавтракав, уже в десять сменившись с вахты, они, вместо того чтобы валиться с ног от усталости, почувствовали странный прилив бодрости. Адреналин первой вахты сменился уверенностью второго опыта. Они уже знали порядок, чувствовали ритм, понимали ценность этих часов тишины и наблюдения. И вместо того чтобы идти спать, по молчаливому согласию все трое направились в класс брата Кадвала. Урок по Зову Света уже начался.

Снова погрузившись в благоговейную, гнетущую тьму комнаты, Ориан на этот раз не просто механически повторял мантры. Он думал о словах паладина и Грума. И о словах Каэлтана, которые он подслушал. «Каин пытается воззвать к огню…» А если… если и ему что-то мешает? Не огонь, конечно. Но ведь в его жилах, текла кровь мага льда. Таинственное наследие отца, о котором никто не знал. Может, эта скрытая, дремлющая магия, как тонкая ледяная плёнка, обволакивала его душу и блокировала призыв к внешнему, тёплому, живому Свету Триады? Мысль была тревожной и, увы, логичной. Как можно призвать свет, если внутри — вечная мерзлота? Но разве его отец был злым? Нет. Он был просто… другим. Ориан попытался представить не абстрактный Свет, а именно то тепло, о котором говорил Грум и паладин на вахте — тепло от хорошо сделанной работы, тепло благодарного взгляда, тепло дружеского плеча. Он пытался пробиться к этому чувству сквозь внутренний холод сомнений и страха перед своей же тайной.

И снова, как и в прошлый раз, его усилия не увенчались успехом. Ни искры, ни намёка.

Но кому-то удалось. За несколько минут до конца урока знакомое, едва уловимое сияние вновь озарило тьму. На этот раз оно было не крошечной точкой, а мягким, стабильным свечением размером с яблоко, которое Грум, сидя в своей неподвижной позе, держал перед собой на раскрытых ладонях. Свет пульсировал ровно, уверенно, и в его золотистом отблеске можно было разглядеть сосредоточенное, почти умиротворённое лицо великана.

Это зрелище, во второй раз исходящее от самого, казалось бы, простого из них, не вызвало зависти. Оно вызвало тихое, непоколебимое убеждение: путь есть. Дверь не заперта. Она просто ждёт, когда каждый найдёт свой, уникальный ключ.

Урок по Зову Света закончился на приподнятой ноте, заданной тихим триумфом Грума. Они вернулись в класс, где запах мела и старой бумаги сменил мистическую мглу. Ориан выводил буквы, стараясь, чтобы строки были ровными, оттачивали навыки арифметики и повторяли города и границы на картах.

После обеда вместо привычных занятий у Борвена, была команда построиться от однорукого ветерана, это он объявил с хитрой ухмылкой:

— Сегодня, малышня, будет экскурсия. Показать вам, откуда берутся ваши игрушки. Надевайте тёплые плащи — идём в город.

Снег уже добрался до Солнечного Шпиля. С неба, затянутого ровной свинцовой пеленой, лениво и обильно падали первые настоящие хлопья. Они ложились на булыжник мостовой, на плечи статуй, на островерхие крыши. Новобранцы шли колонной, и снег хрустел под десятками сапог. Ориан шёл рядом с Эльриком, подняв голову, ловя снежинки на ресницы. Одна, особенно крупная и ажурная, словно крошечная ледяная звезда, плавно спустилась и легла ему прямо в раскрытую ладонь на уровне груди. Он замер, заворожённый её совершенной, хрупкой красотой. «Как отец мог создать такое из ничего…» — мелькнула мысль.

И в этот миг, будто в ответ на воспоминание, снежинка дёрнулась. Не растаяла от тепла кожи, а оттолкнулась от ладони, зависла в воздухе в сантиметре от неё и начала медленно вращаться. Её лучики стали чуть чётче, а сам кристалл — чуть крупнее, будто подпитываясь невидимой силой. Паника, острая и холодная, кольнула Ориана в грудь. Он даже не думал о магии! Это было непроизвольно, инстинктивно, как дыхание.

Рука Эльрика, резкая и точная, метнулась сбоку. Он не стал хлопать, привлекая внимание. Он просто резко сжал кулак вокруг парящей снежинки, раздавив её в ледяную пыль, и тут же сунул руку в карман плаща. Всё заняло меньше двух секунд.

— Ты одурел? — прошипел Эльрик, не глядя на него, глядя прямо перед собой на спину Торбена. — На людях!

Ориан, придя в себя, сглотнул ком в горле и едва слышно прошептал:

— Спасибо… Я… не контролировал. Раньше так не было. Она сама…

— «Сама» не бывает, — отрезал Эльрик, но в его голосе слышалось больше тревоги, чем упрёка. — Значит, что-то в тебе пробудилось. Или… спровоцировало. Будь осторожен.

Ориан кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он ведь давно мысленно отказался от магии и направил свое сердце к свету…

Столичная Кузница «Громовая Наковальня» была не просто мастерской. Это был храм огня и металла, цитадель ремесла, сравнимая по масштабам с малым замком. Даже снаружи, под снегом, здание дышало жаром: снег таял, не долетая до черепичной крыши, а из высоких, узких труб-дымоходов били в небо сухие, раскалённые клубы пара и лёгкого дыма, окрашивая падающий снег в рыжие тона.

Войдя внутрь, их охватила стена звуков и ощущений. Грохот — не хаотичный, а ритмичный: тяжёлые механические молоты, приводимые в движение водяными колёсами от созданной магами подземной реки, опускались на заготовки с точностью часового механизма. Шипение — когда раскалённый докрасна металл погружали в масляные ванны для закалки. Звон — десятки молотков меньшего калибра в руках подмастерьев, обтачивающих клинки. И над всем этим — жар. Сухой, сдавливающий грудь жар множества горнов, пылавших в разных концах огромного зала. Воздух дрожал от температуры и был наполнен запахами: раскалённого железа, угля, масел, пота и… чего-то ещё, едкого и острого, что щекотало ноздри.

Оружие и доспехи здесь рождались на конвейере, но конвейере ручном, где каждый этап был таинством. В одном углу гигантские мехи, размером с лошадь, нагнетали воздух в горны, где плавились необычные слитки — они отливали не просто стальным, а каким-то внутренним, тусклым светом. «Мифрил с примесью лунной пыли для лёгкости», — пояснил проходящий мимо закопчённый мастер. В другом — старый гном с увесистой лупой в глазу гравировал на почти готовом клинке тончайшие, с волосок, линии. Рунная насечка. Без неё серебро не примет чары», — бросил он, не отрываясь от работы.

Именно к такому «писарскому» уголку Борвен и подвёл их. Это была не кузня, а нечто среднее между кельей и лабораторией, отгороженное от общего хаоса толстой каменной аркой. Здесь тоже было жарко, но жар был иной — не печным, а сконцентрированным, будто исходящим от самого воздуха. За простым, но массивным каменным столом сидел худощавый мужчина в простой кожаной одежде, без признаков копоти. Его руки — тонкие, с длинными пальцами — были чистыми. Перед ним лежал почти готовый длинный меч, а его пальцы, двигаясь в воздухе над клинком, оставляли за собой слабые, мерцающие золотом следы. Это был маг-зачарователь.

— Замри и смотри! — рявкнул Борвен, и все замерли, наблюдая за таинством. Маг, не обращая на них внимания, закончил сложный жест, и золотые следы вжались в металл, вспыхнули на секунду и погасли, оставив на стали едва заметный, словно врождённый, узор.

— Ну что, — обернулся Борвен к новобранцам, — видите? Оружие бывает четырёх видов.

Он начал свой рассказ:

— Обычное. Железо, сталь. Рубит, колет, тупится, ломается. Против человека с щитом — годится. Против гоблина с толстой шкурой — тоже хорошо. Против призрака или теневого демона? — Борвен фыркнул. — Можно хоть до посинения махать — не повредишь. Они нематериальны для простой стали.

— Первый уровень зачарования. Здесь уже в дело вступает серебро и воля мага. Клинок становится прочнее, острее, почти не тупится. Но главное — он поражает сущность. Таким мечом можно задеть призрака, обжечь молодого демона, отсечь щупальце теневика. Это стандарт паладина. Базовый, но надёжный щит против тьмы.

— Второй уровень. Тут уже высшая математика. Металл чище, серебра больше, руны сложнее. Такое оружие не просто режет — оно разрушает магическую защиту. Им можно пробить боевую ауру сильного некроманта, отсечь заклинание, летящее в тебя, или нанести рану эфирному существу, которая не затянется. Один удар таким клинком может стоить демону или личу больше, чем сотня ударов обычным. Но и сделать его куда сложнее.

— Третий уровень. Легенды. На весь ордена таких клинков — раз-два и обчёлся. Их ковка — дело недель, а то и месяцев. Зачарование требует немыслимой концентрации и сил. Но такое оружие… — Борвен сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло нечто, похожее на благоговение, — …оно не просто инструмент. Оно — воплощение воли. Оно может разрывать реальность вокруг лезвия, гасить чужую магию на подлёте, наносить раны, которые не залечить простыми заклинаниями или светом молитв. Но помните, сопляки, — его голос снова стал грубым, — умение пользоваться кулаком важнее, чем перчатка на нём. Дайте меч дураку — он себе же ногу отрубит. А мастер с обычным мечом загнёт зачарованного балбеса в бараний рог.

В этот момент к ним, переваливаясь с ноги на ногу, подошёл сам хозяин кузни. Это был старик, он был широк в кости и в теле, как медведь, одетый в выгоревший от жара фартук из цельной шкуры тролля. Один его глаз был прикрыт чёрной повязкой, а второй — маленький, пронзительный, цвета воронёной стали — смотрел на них с немым оценивающим любопытством. От него исходила такая же уверенная мощь, как от горна.

— Ну что, Борвен, привёл глину обжечь? — пробасил он, и голос его был похож на скрежет камня по металлу.

— Показать, Фаррик, из чего лепят глину, — парировал Борвен.

Старик Фаррик крякнул и, обернувшись к новобранцам, начал говорить просто, без заумных терминов:

— Серебро. Основа всего. Душа нежити его боится, как огня. Магия за него цепляется, как смола за сосну. Но серебро мягкое. Поэтому мы его мешаем — со сталью, с мифрилом, с обсидиановой крошкой для твёрдости. Плавка, ковка, закалка — каждый шаг с расчётом. Потом — руны. — Он ткнул толстым пальцем в сторону кабинета мага. — Это азбука для заклинания. Вырезать их надо так, чтобы они стали частью металла, а не царапиной.

Один сбой в линии — и меч при первом же ударе о тьму лопнет, как стекло. Маг потом вдохнёт в эти каналы силу. Первый уровень — будто налить в кубок воды. Второй — как влить расплавленный свинец. Третий… — он покачал головой, — …это как заставить реку течь вспять. Риск, труд, годы опыта.

Экскурсия продолжилась. Их провели через все круги этого металлического ада. Они видели, как в гигантских тиглях, охраняемых зачарованными барьерами, плавили слитки серебра, добытого, по словам Фаррика, «в горах, где спят каменные драконы». В отдельном, прохладном подвале им показали склад готовых, но ещё не зачарованных клинков — сотни их лежали на стеллажах, и от этой холодной, безжизненной красоты захватывало дух.

Возвращались в цитадель они молчаливые, но с горящими глазами. В их головах теперь гудело не от усталости, а от переполнявших впечатлений: от ритма молотов, от сияния рун, от мудрости слепого на один глаз великана.

В тренировочном зале Борвен дал команду, которую они ждали больше всего:

— Всем взять своё оружие! Не учебные болванки, а то, с чем придётся жить и умирать!

Зал наполнился звоном и скрежетом, но теперь это был иной, родной звук. Ориан снял с крюка свой двойной топор — лёгкий тренировочный. Рядом Каин с ловкостью жонглёра проверял баланс двух изящных, чуть изогнутых клинков. Лин вращал свой шест.

Борвен заставил их не драться, а чувствовать оружие. Отрабатывать не удары, а переходы, хваты, перенос веса.

— Ориан! — гремел его голос. — Топор — не молот! Режь! Веди лезвие, чувствуй его край! Представь, что режешь не дрова, а щупальце тьмы — оно должно соскользнуть, а не застрять!

— Каин! Два меча — это не две руки! Это один смертоносный цветок! Один прикрывает, другой атакует! Ты сейчас ими мельницу строил — любой гоблин между ними проскочит!

— Лин! Хорошо, но слишком красиво! В бою некогда для пируэтов! Экономия движения! Удар-отскок-удар!

— Грум! Каждый взмах — прицельный и окончательный! Если промахнулся — ты открыт! Контролируй инерцию!

И каждый удар, каждый парированный выпад, каждое замечание Борвена прибавляли им не просто навыка, а капли той самой, ещё не познанной уверенности. Они устали, но усталость эта была сладкой и честной. Они стояли в кругу, опираясь на свои мечи и топоры, тяжело дыша, и понимали как их мышцы наливаются силой и знаниями которые привносит им их учитель.