Новобранец

Глава 2

Прошло шесть лет. На пепелище дома Кайлена и Лиры давно выросла буйная трава, но жители деревни обходили это место стороной, шепча заклинания от сглаза. Лес, лишившись своей темной души, постепенно возвращался к нормальной жизни — дикой, но не злобной. Однако память о страхе и потерях была свежа.

Мальчика назвали Ориан. Это имя дал ему дровосек Торвин, могучий и добрый мужчина с сединой в бороде, который нашел его в руинах, единственного живого среди смерти. Торвин, чья собственная семья погибла от чумы годы назад, взял ребенка как дар свыше.

— Твой отец был великим магом, Ориан, — часто говорил Торвин, грубыми пальцами поправляя одеяло на мальчике. — Он держал в руках саму стужу. Он был сильным и… честным. Он спас нас всех от Ужаса, что жил в Лесу.

Большего он сказать не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал. Тайна матери Ориана и подробностей той ночи оставалась запечатанной во льду и пепле.

Ориан рос тихим и замкнутым. Его волосы были темными, как у отца, а глаза — странного, светлого серо-голубого оттенка, словно подернутые утренним инеем. На его тонкой шее всегда висел тот самый амулет — двойной ледяной кристалл, холодный на ощупь, но не причиняющий дискомфорта. Он был его талисманом и частью воспоминаний о семье.

Деревня не приняла его. Для всех он был «Проклятым отродьем», «Сыном Ледяного Призрака». Дети не играли с ним, бросая в него камнями и грязью, если он осмеливался приблизиться.

— Не подходи к нам, чумазый! — кричал сын кузнеца. — От тебя холодом веет, как из могилы!

— Мой папа сказал, что твой отец навел на нас порчу! — визжала девочка из соседнего дома.

Взрослые отводили глаза, когда Ориан проходил мимо. В лавке его обслуживали последним, а на сходках притихали, будто он был носителем дурной вести. Его винили в неурожаях, в гибели скота, в любом малом несчастье. Память о Кайлене-спасителе давно стерлась, остался только образ Кайлена-нарушителя спокойствия, чей сын был живым напоминанием о кошмаре.

Лишь Аграфена, теперь уже совсем седая старуха, иногда тайком подзывала Ориана к плетню и сувала ему в руки леденец или теплую лепешку.

— Не слушай ты их, глупых, — ворчала она, оглядываясь. — Отец твой жизнь за нас отдал. И мать твоя… добрее ее не было. Носи свой камешек, береги его.

Ориан молча кивал. Он привык к одиночеству. Его лучшими друзьями были лес, вернувший себе спокойное достоинство, и его приемный отец. Он помогал Торвину по хозяйству, колол дрова (и делал это с удивительной легкостью) и слушал его бесконечные истории. Ориан любил гулять по лесу, он как будто отзывался ему, даже гуляя ночью он никогда не мог заблудиться и ни разу не встречал диких хищников.

Раз в несколько месяцев деревню посещали паладины Ордена Серебряного Рассвета. Они приезжали на могучих конях, в сияющих доспехах, с плащами, на которых был вышит символ восходящего солнца. Их целью было убедиться, что со смертью Лича проклятие с этих земель окончательно снято и что новые темные силы не придут на опустевшее «место силы».

Для Ориана их появление было настоящим праздником. Он, прячась за углом сарая или забираясь на забор, с восторгом смотрел на этих совершенных воинов. Их доспехи звенели, их голоса звучали уверенно и добро, а их присутствие наполняло воздух ощущением безопасности и чистоты. Они были полной противоположностью тому темному, холодному наследию, которое он в себе носил.

— Папа, — как-то раз спросил он Торвина, — а я тоже могу стать паладином? Торвин тяжело вздохнул, глядя на сияющие глаза мальчика.

— Паладины… они служат Свету, сынок. Их сила — в вере и горячем сердце. — Он посмотрел на амулет на груди Ориана. — Твоя сила… она другая. Холодная.

— Но я могу научиться! — настаивал Ориан. — Я буду самым лучшим паладином! Я буду защищать всех, как они! Чтобы все перестали меня бояться!

Однажды зимой, когда Ориану было семь, на деревню напала стая голодных волков. Заборы трещали под их натиском. Торвин, схватив топор, выбежал из дома, велев Ориану не выходить.

Но мальчик, прильнув к окну, видел, как один из волков прорвался и устремился к их крыльцу. Сердце Ориана заколотилось. В глазах потемнело от страха. Ориан решил выйти на помощь отцу, взяв свой топор. И в этот миг амулет на его груди вспыхнул тусклым синим светом.

Волк изменивший свою цель с Торивина на маленького мальчика, уже готовый к прыжку, вдруг замер, затрясся и с подвыванием отпрянул, будто наткнулся на невидимую ледяную стену.

В тот вечер Торвин долго и внимательно смотрел на своего приемного сына, на амулет и на иней, странным образом выступивший на окнах дома у того места, где стоял Ориан.

— Сила твоего отца живет в тебе, мальчик, — тихо сказал он. — Но людской страх сильнее любого волка. Показывать ее нельзя. Никому. И особенно… паладинам. Их свет может счесть твой дар тьмой.

Ориан снова молча кивнул, сжимая в ладони холодный кристалл. В его душе зародился болезненный разлад. Он восхищался воинами в сияющих доспехах, мечтая присоединиться к ним. Но его собственная сила была тихой, холодной и пугающей для всех. Он чувствовал странный холодок внутри, успокаивающую пустоту, когда был напуган или зол. Он не понимал, что это. Но он знал, что это его единственное наследие. И его величайшая тайна. Тайна, которая могла навсегда закрыть ему путь к его мечте.

С того дня, как Ориан осознал леденящую сущность своего дара, в его душе началась война. Он видел, как от его случайного взгляда летом запотевала, а зимой замерзала вода в кружке. Чувствовал, как в гневе воздух вокруг него становился стылым. Эта сила была частью его, такой же естественной, как дыхание, но она пугала его. Она была темной, холодной, не такой, как теплое, лучезарное сияние паладинов.

Он снял амулет. Не выбросил — он не мог предать память отца так окончательно. Он убрал его в старую деревянную шкатулку, которую смастерил для него Торвин, и поставил ее под свою кровать. Напоминание. И предостережение.

«Я не буду использовать эту силу, — поклялся он себе. — Я буду добрым. Я буду помогать людям. И тогда они увидят, что я не монстр. Тогда паладины примут меня».

Он стал стараться изо всех сил. Таскал воду для самых немощных старух, хотя те брали ведра с опаской и молча отворачивались. Помогал чинить заборы, работая молча и не поднимая глаз. Он улыбался, даже когда в него бросали грязь, сжимая кулаки и заставляя ледяные мурашки под кожей утихнуть.

И вот, когда отряд паладинов в очередной раз прибыл в деревню, Ориан, набравшись смелости, подошел к их капитану, сэру Каэлену. Рыцарь был молод, но его лицо дышало уверенностью и спокойной силой, которую Ориан так жаждал обрести.

— Господин паладин? — тихо сказал Ориан.

Сэр Каэлен обернулся. Его взгляд, ясный и проницательный, упал на мальчика. Ориан почувствовал, как под этим взглядом ему хочется съежиться, словно он что-то скрывает.

— Да, дитя? Чем я могу тебе помочь?

— Я… я хочу стать паладином. Как вы. Скажите, как… как вступить в ваши ряды?

Паладин мягко улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень сожаления. Он знал, кто этот мальчик. Легенда о ледяном маге и его выжившем сыне была известна и за пределами деревни.

— Это благородное стремление, — сказал Каэлен. — Но путь паладина суров. Он требует не только силы тела, но и несгибаемой силы духа, чистой веры и пылающего сердца, готового к самопожертвованию.

Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Орианом.

— Наш Орден проводит отбор для юношей и девушек, достигших шестнадцати лет. Испытания проверяют несколько факторов:

· Вера и Преданность: Твоя готовность служить Свету и защищать слабых, даже ценой собственной жизни.

· Сила Воли: Умение противостоять искушениям, страху и тьме, как внешней, так и той, что может таиться внутри.

· Физическое Совершенство: Владение оружием и выносливость.

· Чистота Помыслов: — тут взгляд Каэлена стал чуть более пристальным, — мы должны быть уверены, что в сердце новобранца нет места для темной магии или наследия, что может совратить его с пути.

Последние слова прозвучали для Ориана как удар плетью. «Наследие, что может совратить…»

— А если… если человек родился с какой-то… силой? Но он не хочет ее использовать? Он хочет быть добрым? — со страхом спросил Ориан.

Сэр Каэлен положил тяжелую руку в латной перчатке ему на плечо.

— Сила — это инструмент, дитя. Важно, в чьих руках он находится и какому делу служит. Но некоторые инструменты… отлиты из такого металла, что могут обжечь руки, даже с самыми чистыми намерениями. Силы тьмы, хитры и коварны. Они могут прорасти даже через самое доброе сердце, если в нем есть для них семя.

Он встал.

— Подрастай, мальчик. Укрепляй тело и дух. А когда тебе исполнится шестнадцать, если твое стремление будет искренним, найди нас.

Паладины уехали, оставив Ориана стоять на пыльной дороге. Его мечта теперь имела четкие очертания и… непреодолимый барьер. «Чистота помыслов». «Темное наследие».

Он вернулся домой, подошел к кровати и вытащил шкатулку. Открыл ее. Ледяной кристалл лежал на мягкой ткани, мерцая холодным, равнодушным светом. Он был ключом к силе, которая пугала его. И, возможно, единственным, что могло помочь ему пройти отбор. Но какой ценой? Ориан захлопнул шкатулку. Нет. Он пойдет своим путем. Он докажет всем, что он не отец. Что он достоин сияющих доспехов и чистого света, даже с ледяным сердцем, бьющимся в груди. Он станет паладином. Во что бы то ни стало.

Отказ от своей истинной природы был для Ориана не отречением, а ампутацией. Первые месяцы он чувствовал себя опустошенным, словно лишился конечности. Внутри зияла тихая, холодная пустота, которую он когда-то инстинктивно заполнял магией. Теперь эта пустота оставалась незаполненной, и сквозь нее пронзительно остро стал ощущаться весь мир.

Он начал чувствовать. По-настоящему. Раньше легкий морозец внутри приглушал всё: жгучий стыд от насмешек, горечь несправедливости. Теперь же каждая обида обжигала. Но вместе с болью пришло и другое. Он впервые по-настоящему ощутил тепло печки в доме Торвина. Он заметил, как пахнет хлеб, и понял, что этот запах вызывает у него странное, щемящее чувство. Он увидел, как старый пес Аграфены виляет хвостом, и в его собственной груди что-то отозвалось теплой волной.

Путь ледяного сердца — это не про злость. Это про пустоту. И эту пустоту можно было наполнить. Он решил наполнить ее светом.

Ориан начал с малого. Увидел, что старухе Марфе тяжело нести вязанку хвороста — подошел и молча взял ее. Услышал, как плачет заблудившийся малыш — отвел его к матери. Сначала это было трудно. Его жесты были деревянными. Но с каждым разом внутри, в той самой пустоте, вспыхивал крошечный огонек. Чувство, что он сделал что-то правильное.

Его главным инструментом и оружием стал топор. Не рыцарский меч, о котором он мечтал, а практичный, тяжелый колун и более легкий, но прочный плотницкий топор. Торвин объяснил ему его преимущества:

— Универсальность, сынок. Им и дерево рубить, и защищаться, и в бою пробить доспех можно. Сила удара — лезвие и вес делают свое дело, даже если ты не попал точно. И простота. Меч годы учить, а топор — он как продолжение руки.

Ориан тренировался. Сначала он просто рубил дрова, отрабатывая точность и замах. Потом Торвин показал ему основы боя: как держать, как блокировать древком, как использовать обратную сторону, как рубить с разворота. Ориан рубил старые пни, воображая их врагами. Его руки покрывались мозолями, а плечи горели огнем, но он чувствовал, как с каждым ударом его тело становится сильнее, а движения — увереннее.

С местными детьми его отношения оставались сложными. Они больше не бросались в него камнями, но и не звали в свои игры. Ориан наблюдал за ними со стороны, пока однажды не увидел, как старшие мальчишки обижают младшего, сына местного портного. Внутри все сжалось. Раньше он бы прошел мимо, окутанный своей холодной броней. Теперь пустота внутри сжалась от боли за другого.

Он подошел.

— Оставь его.

— А ты что, ледяной призрак, будешь меня останавливать? — фыркнул задира, сын кузнеца.

Вместо ответа Ориан отошел к груде булыжников у забора. Он взял один, размером с его кулак. Он не стал швырять его. Вместо этого он сжал камень в ладони, вложив в хват всю свою силу, все отчаяние, всю надежду. Мышцы на его предплечье вздулись. Он не сводил глаз с Грима. И через мгновение камень с глухим треском раскололся пополам. Ориан бросил обломки на землю.

— Я не призрак. Но я могу постоять за себя. И за него.

Сын кузнеца и его друзья отступили, впечатленные не магией, которой они не увидели, а чистой физической силой. С тех пор дети стали относиться к нему с опасливым уважением. Они не стали друзьями, но теперь они иногда кивали ему при встрече, а младший портной, Ларс, стал его первым и единственным подобием приятеля.

В деревне была своя небольшая дружина — несколько бывалых охотников и бывший солдат, дядя Яков. Ориан пришел к ним и попросил научить его. Сперва они отнеслись с недоверием, но упорство мальчика и одобрение Торвина сделали свое дело.

Яков, человек с лицом, иссеченным шрамами, стал его наставником.

— Топор — оружие простое, но в нем есть душа, — говорил он, поправляя хват Ориана. — Ты не фехтуешь, ты рубишь. Твое плечо, твоя спина — вот твоя сила. Забудь об изяществе. Помни о эффективности.

Ориан часами отрабатывал рубящие удары по тренировочным столбам, учился уворачиваться, держать строй. Его тело, уже привыкшее к тяжелому труду, быстро адаптировалось. Мускулы росли, рвали кожу, которая затем затягивалась, оставляя новые шрамы — знаки его борьбы не с врагами, а с самим собой.

Прошло пять лет. Семилетний мальчик превратился в двенадцатилетнего подростка, крепкого и сильного не по годам. Его детский топорик сменился на настоящий, взрослый инструмент, который он держал с привычной уверенностью.

Он подошел к Торвину, глядя на него прямым, твердым взглядом.

— Отец. Я буду готов. Когда мне исполнится шестнадцать, я уйду. Я найду паладинов.

Торвин видел в его глазах не детскую мечту, а стальную решимость. Он видел пустоту, которую его сын пытался заполнить не магией, а силой воли и добрыми поступками. И видел тень ледяного кристалла, все еще лежащего в шкатулке.

— Тогда расти сильным, Ориан. И помни, какой бы путь ты ни выбрал, я всегда буду твоим отцом.

Ориан кивнул. Его путь только начинался. Он шел к своей мечте, вооружившись не магией льда, а топором, волей и хрупкой надеждой, что однажды его ледяное сердце сможет излучать свет.

Теплый летний вечер опустился на деревню, окрашивая небо в багровые и лиловые тона. На краю поселения, у старого поваленного дуба, местная сказительница, тетушка Вела, собрала вокруг костра детей. Огонь трещал, отбрасывая пляшущие тени на завороженные лица малышей. Ориан, возвращаясь с поздней тренировки, замедлил шаг. Он уже давно не считал себя ребенком, но тяга услышать старую историю, не связанную с его отцом, была сильна. Он присел на корточки поодаль, в тени.

К нему тихо подсела Марьюшка — та самая девочка, которую когда-то спас Кайлен. Теперь она была худощавой девочкой-подростком с ясными глазами. Она молча протянула Ориану ломоть хлеба с медом. Он кивнул в знак благодарности. Марьюшка была одной из немногих, кто смотрел на него не со страхом, а с тихой, неизменной благодарностью, перешедшей по наследству от бабки Аграфены.

Тетушка Вела поправила платок и начала свой рассказ, ее голос был низким и мелодичным, как шум леса.

«Давным-давно, дети мои, когда мир был юн, боги-творцы разделили миры завесой, дабы ничто не мешало им развиваться своим путем. Но оставили они и лазейку — испытание для нас, людей, и нашего мира, что зовется Срединным.

Есть три Адепта Силы, что вечно жаждут власти над нашими землями.

Первый — это Орден Нежити, Царство Вечного Молчания. Ими правит забытый бог распада, чье имя не произносят. Их сила — в хладной, неумолимой логике смерти. Они не ненавидят, они просто… отрицают жизнь. Их воины — это скелеты, что не знают страха, призраки, что вселяют ужас, и личи, что обращают магию в прах. Они желают превратить наш мир в безмолвную, идеальную гробницу.

Второй — это Легионы Бездны, мир демонов. Ими правят хаос и неутолимая жажда разрушения. Их сила — в огне, ярости и темной магии. Демоны не строят, они сжигают. Не подчиняют, а порабощают. Они жаждут слышать наши крики и видеть, как горит небо. Их мир — это вечная война всех против всех, и они хотят принести ее к нам.

А третий — это мы. Союз Свободных Народов: люди, мудрые эльфы, крепкие гномы, ловкие полурослики и многие другие. Наша сила — в единстве, воли к жизни и светлой вере. Мы строим, растим, творим. Мы — щит и меч Срединного мира».

Дети слушали, затаив дыхание. Ориан тоже не сводил с Велы глаз, мысленно примеряя эту картину мира к своим мечтам о паладинах.

«Но каждые четыре столетия, — голос Велы стал зловещим, — завеса истончается. Боги дарят одному из Адептов на двадцать лет невероятную силу — Искру Вторжения. С ней можно открыть огромный портал и обрушить на наши земли свои полчища.

И вот уже тысячелетия длится этот ужасный хоровод. То Нежить приходит, неся мор и стужу, и героям приходится сражаться с армиями, что не знают боли. То срок ее власти кончается, и Демоны, пожираемые завистью, получают свою Искру. И тогда земля горит под ногами, а небо чернеет от крыльев ужасных тварей.

Наш мир — это поле битвы, дети. И каждый раз, когда тьма приходит, находятся герои, чтобы дать ей отпор. Рыцари в сияющих доспехах, могучие маги, ловкие следопыты… все, в ком горит искра свободы».

Сказание подошло к концу. Дети, напуганные и восхищенные, разошлись по домам. Ориан остался сидеть, глядя на огонь. Марьюшка тихо спросила:

— Ты тоже станешь героем, Ориан? Как паладины?

Ориан сжал кулаки. Внутри него что-то отозвалось на эту историю. Он думал о пустоте внутри, о льде, который он в себе подавил. Нежить… его отец сражался с нежитью. И победил. Ценой своей жизни.

— Я попытаюсь, — тихо ответил он. — Я буду сражаться. Но… я буду сражаться как человек. С мечом и щитом. А не как…

Он не договорил. Он встал и кивнул Марьюшке на прощание.

Идя по темной деревне, он чувствовал тяжесть истории на своих плечах. Мир был больше, чем он думал. Его личная битва за принятие была лишь крошечной частью вечной войны. И теперь он знал — ему есть за что сражаться. И есть что терять. Пустота внутри вдруг наполнилась не светом, а решимостью. Решимостью защитить этот хрупкий мир с его теплом костров, вкусом хлеба с медом и тихой благодарностью в глазах таких как Марьюшка.