Новобранец

Глава 23

После совещания рутина вахты вступила в свои права. Двое из них — по указанию старшего паладина — остались в зале, чтобы навести бесшумный, идеальный порядок: поправить стулья, стереть невидимый соринок со стола, где только что решались судьбы границ. Ориан и Каин получили приказ стоять у входа в великое помещение. Общаться между собой было строго запрещено.

Остаток дня они простояли, вжавшись в ниши у дверей, превратившись в часть каменного убранства коридора. Время текло тягуче, измеряясь лишь сменой стражников на дальних постах и редкими шагами слуг. Лишь в обеденное время им разрешили по двое отлучиться в дворцовую столовую. Еда здесь действительно была иной: не простая, сытная похлёбка казарм, а сложные рагу, свежий хлеб с хрустящей корочкой, тушёные овощи с пряностями. Но даже этот богатый вкус Ориан едва чувствовал — его мысли были далеко, в пустынных землях, среди поваленных частоколов.

Ночная вахта была самым тяжким испытанием. Они должны были оставаться в замке, сменяясь на небольшой сон, четыре часа: двое спят на походных койках в крошечной караулке, двое стоят у врат в гулкой, погружённой в сон тишине. Ориану выпало быть в паре с Торбеном.

Глубокой ночью, когда в коридорах гасли последние факелы и оставался лишь тусклый свет масляных лампад, Ориан, не выдержав, нарушил запрет. Его шёпот был едва слышен даже в этой тишине.

— Торбен… Когда происходило совещание, ты что-нибудь… чувствовал? Особенное?

Торбен, прислонившийся к стене и борющийся со сном, медленно повернул к нему лицо. Его глаза в полумраке казались мутными.

— Нет… — он тихо, сонно ответил. — Но было… интересно. Купол. Он весь в этом непроглядном тумане. И от него… как будто шло давление на уши. Предчувствие, что если подойти ближе — перестанешь слышать вообще всё. Даже собственное сердце. Настолько сильно он глушил звук. А ты что-то почувствовал?

Ориан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Так и есть. Для других купол был абсолютной изоляцией. Для него — полупрозрачной ширмой, сквозь которую долетели слова о гибели и возможном предательстве.

— Примерно то же самое, — соврал Ориан, и голос его прозвучал странно приглушённо даже для него самого.

В его голове снова закрутились обрывки диалогов, как листья в вихре: «красные орки», «Леопольд», «Годфри». Он сжимал кулаки так, что пальцы немели, пытаясь физически удержать этот взрыв внутри себя.

На смену им, ровно через четыре часа, пришли Каин и старший паладин — уже отдохнувшие, с резкими, бодрыми движениями. Торбен и Ориан, наоборот, плетью поплелись в караулку, где без лишних слов рухнули на жёсткие кровати. Сон накрыл их мгновенно, тяжёлый и без сновидений, как обморок.

Их разбудили на завтрак. Они быстро, почти механически, приняли пищу, вернулись в коридор, чтобы сменить Каина и старшего паладина, на завтрак. Последние часы вахты тянулись мучительно, но ровно в десять их сменила свежая, бодрая смена. Старший паладин, собирая их, коротко кивнул — похвалив.

— Держались неплохо. Так теперь и будете. В следующий раз — уже самостоятельно. Идите, отдыхайте.

Дорога обратно в свою цитадель казалась Ориану самым долгим путём в жизни. Ноги горели, веки слипались, а в груди лежал холодный, невысказанный камень.

В казарме их встретил Грум. Он, к всеобщему удивлению, выглядел не потерянным великаном, а человеком на своём месте. Он деловито протирал пыль с полок в комнате брата Кадвала, а увидев друзей, озарился широкой, искренней улыбкой.

— Брат Кадвал велел вам отсыпаться до обеда, — чётко отрапортовал он, явно гордясь своей новой ролью. — После приёма пищи вам необходимо явиться на занятия к сэру Борвену.

Ребята, уставшие, но тронутые, похлопали Грума по плечу, порадовавшись, что у него так здорово получается. В своей комнате они не стали даже раздеваться — просто скинули сапоги и в полном облачении рухнули на койки. Сон на этот раз был не таким глубоким. Ориан проваливался в него, а в голове, как назойливая мушка, билась одна мысль: Борвен — это Годфри. Через пару часов он снова будет учить нас, как правильно держать меч. Эта мысль была настолько нелепой и пугающей одновременно, что даже во сне не давала покоя.

После обеда, когда солнце уже клонилось к зубцам крепостных стен, шестнадцать новобранцев вновь стояли в прохладном полумраке тренировочного зала. Ожидание было непривычно тихим. Обычно зал гудел от ударов и криков десятков паладинов, оттачивающих приёмы. Сейчас же он казался пустым и слишком просторным. Лишь несколько одиноких фигур в дальнем углу работали с тяжёлыми мечами. Слухи, похоже, были правдой: большая часть ордена действительно отбыла на юг, в Серые пустоши.

Ориан, встав в строй, невольно искал глазами Борвена. И этот разрыв между тем, что он знал, и тем, что видел, вызывал лёгкое головокружение. Рядом встал Эльрик, с трудом скрывая усталость.

— Эл, как ты? — тихо спросил Ориан. — Как вахта?

Эльрик посмотрел на свои ладони, красные и покрытые свежими водяными мозолями. Он разжал и сжал пальцы, поморщившись.

— Ориан, я никогда не думал, что рубить дрова — это настолько тяжело. У меня болит всё тело. Каждая мышца.

Ориан не мог сдержать улыбки. В этой простой жалобе был такой знакомый, почти домашний отзвук.

— Ничего, — ободряюще сказал он, похлопав приятеля по плечу. — Скоро станешь таким же большим и сильным, как Грум. Будешь бревна одной левой швырять.

В этот момент в зал ввалился Борвен. Его широкая ухмылка, казалось, не изменилась ни на йоту. Но теперь Ориан ловил себя на том, что ищет в его глазах — в этих смеющихся, мудрых глазах — отсвет веков, отголосок легенды. Тщетно. Это был всё тот же их грубоватый, неугомонный учитель.

— Ну что, ребятки? — проревел Борвен, окидывая их оценивающим взглядом. — Понюхали, чем пахнет служба паладина? Не только потом да мозолями, а ещё и каменным холодом в спину от стены, да тишиной и ответственностью.

Никто не ответил, но в строю повисло понимающее молчание.

— Ладно, хватит стоять столбами! — скомандовал Борвен. — Сегодня оружия не будет. На улицу!

Они выстроились и последовали за ним на уличную тренировочную арену — большой прямоугольник, выложенный плотным песком и окружённый невысокими трибунами. Борвен велел принести реквизит: длинные деревянные тумбы разной высоты, переносные лестницы, ширмы, имитирующие стены, даже несколько тяжёлых матов. Под его чёткими, не терпящими возражений указаниями новобранцы превратили ровную площадку в подобие лабиринта с укрытиями и препятствиями.

— Все в детстве в догонялки играли? — громко спросил Борвен, когда работа была окончена. На его лице играла довольная усмешка. — Вот и отлично. Сегодня будем играть в эту старую добрую игру. Только правила наши.

Он объяснил просто: на арену выходят двое. Один убегает, используя всё: может прятаться, перепрыгивать через тумбы, забираться на лестницы, нырять под ширмы. Задача второго — догнать и коснуться. Кто из двоих не справится — будь то убегающий, которого настигли, или догоняющий, который не смог поймать, — сразу идёт «гуськом» и наматывает три круга вокруг арены. Чтобы в следующий раз его ноги и смекалка не подвели.

Игра оказалась не просто весёлой забавой. Это был настоящий тактический полигон. Лин, конечно, блистал — он двигался по конструкциям, как тень, меняя направление так быстро, что догоняющий терял его из виду за секунду. Грум, массивный и не самый быстрый, оказался хорош в обороне — он не столько убегал, сколько создавал такие завалы и манёвры, что поймать его становилось задачей на выносливость. Эльрик поначалу проигрывал, отдуваясь на кругах, но к третьему заходу начал просчитывать маршруты, как шахматную партию. Каин был эффективен: он не носился за противником, а отсекал пути отхода, загоняя его в ловушки, как добычу.

Ориану игра давалась нелегко. Его тело, привыкшее к силовому, прямолинейному бою, сопротивлялось необходимости быть изворотливым. Но после нескольких кругов наказания инстинкт начал просыпаться. Он учился чувствовать пространство, использовать тень от высокой тумбы, делать обманные движения. И каждый раз, когда он ловил на себе быстрый, оценивающий взгляд Борвена, его сердце сжималось: Смотрит ли на меня просто старый ветеран, или на меня смотрит великий Годфри?

Вернувшись в зал, промокшие и запыхавшиеся, они с новым, странным рвением взялись за стойки и базовые удары. Мускулы, разогретые игрой, слушались лучше. Замахи становились увереннее, щит ложился в руку как влитой. Даже Каин, обычно критичный к себе, как-то раз негромко отметил, стоя рядом с Орианом: «Стойка стала устойчивее. Чувствуется опора».

К концу недели первоначальные ворчания по поводу «детских игр» стихли. Занятия у Борвена, эти странные смеси догонялок, полос препятствий и внезапных тактических задач, стали едва ли не самыми ожидаемыми. Они ломали рутину, заставляли смеяться даже в напряжении и — что важнее всего — незаметно оттачивали именно те навыки, что были бесполезны на ровном полу: скорость реакции, ориентирование на местности, умение использовать любое укрытие и предугадывать движение противника.

А вечерами, после ужина и короткого отдыха, их неформальная шестёрка собиралась в тихом уголке казармы или в пустом классе. Они молча, почти ритуально усаживались в круг и снова пытались. Пытались найти ту самую искру. Прошла уже не одна неделя, а до первого серьёзного экзамена, проверки их пригодности, оставалось всё меньше времени. Отчаяние начало тихо подкрадываться.

— Полчаса, — предложил как-то Эльрик, потирая виски после очередной бесплодной попытки. — Каждый вечер. И ещё… десять минут перед самым сном. Просто чтобы держать намерение в тонусе. Как молитву.

Остальные кивнули. Это стало их тайным ритуалом, их маленьким, упрямым бунтом против собственной пока ещё беспомощности. Ориан, глядя на сосредоточенные лица друзей в полумраке, чувствовал странный покой. Его собственная огромная тайна давила на плечи, но здесь, в этом кругу тихого совместного усилия, было что-то, что помогало эту тяжесть нести. Пусть пока и в полной, непроглядной тьме.

Утро в цитадели началось с привычного, но теперь уже более уверенного гула. Грум, ставший правой рукой Кадвала, ровно в пять ударил в медный колокол, пробуждая казарму. Для новобранцев подъём уже превратился в отточенный ритуал: они вскакивали легко, почти беззвучно, быстро наводя порядок на своих койках. Дисциплина вбивалась в мышцы.

Но с более взрослыми паладинами, оставшимися в цитадели, дело обстояло сложнее. Эндро, прежний помощник, уехавший на юг, обладал железным авторитетом и взглядом, от которого даже бывалые воины подтягивались. Шестнадцатилетний Грум, несмотря на свои размеры, таким авторитетом не обладал. Его попытки поднять сонных двадцатилетних ветеранов часто встречали ворчание, а то и откровенное: «Отстань, молокосос…»

Грум не смущался. Он чётко понимал ответственность, возложенную на него. Подойдя к очередной койке, откуда доносилось храпение, он не стал уговаривать. Вместо этого он упёрся могучими плечами и с глухим скрипом перевернул кровать вместе с её сонным обитателем.

— Ты что, одурел?! — взревел полуголый паладин, вскакивая на ноги с лицом, побагровевшим от ярости. Он уже занёс руку, чтобы проучить наглеца, как в дверях появился брат Кадвал.

Тишина воцарилась в комнате. Кадвал не повысил голоса. Он просто посмотрел на разгневанного воина, и в его обычно добрых глазах вспыхнул холодный, стальной огонь.

— Новобранцы уже десять минут как строятся на утреннюю молитву, — прозвучало тихо и неумолимо, — а ты, паладин, всё ещё не встал с кровати? Позор. Весь день — на очистке отхожих ям. А теперь — стройся.

Выйдя в коридор, Грум, смущённо потупившись, пробормотал:

— Простите, брат Кадвал. Я, кажется, плохо справляюсь… не слушаются.

Кадвал остановился и рассмеялся — мягко, но искренне. Он положил руку на богатырское плечо юноши.

— Плохо? Да ты молодец, мальчик мой! Не каждый новобранец отважится вступить в конфликт с взрослым паладином, да ещё и перевернуть его вместе с койкой, отстаивая устав! Дух и принципы — вот что важно. Авторитет придет с опытом. А вот то, — его голос стал немного строже, — что ты вчера неправильно посчитал личный состав, подавая заявку на обед, и двум паладинам остались без порции… Вот это мы с тобой обязательно подтянем на занятиях…

Распорядок был неумолим. После молитвы и завтрака все снова спустились в ту самую комнату абсолютной тьмы. Воздух здесь уже стал своим, пропитанным их общим стремлением и разочарованием. Кадвал, как всегда, ходил между ними, его шёпот в темноте был проводником.

И вдруг Кадвал замер. Он не увидел, а почувствовал чужое присутствие — сверхострую точку внимания в гуще мрака. Его взгляд устремился в дальний угол, где царила самая непроглядная чернота. Там никого не должно было быть.

«Великий маг, — мысленно, беззвучно обратился Кадвал в ту сторону, — вы по срочному делу посетили нас?»

Ответ пришёл прямо в сознание, холодный и чёткий: «Нет, брат Кадвал. Я просто наблюдаю. Продолжайте занятие, я не помешаю».

Это был Каэлтан. Главный маг столицы. Зачем он здесь? Кого наблюдает? Но спросить вслух было нельзя — это нарушило бы хрупкую концентрацию учеников. Кадвал лишь слегка кивнул в темноту и вернулся к работе, но теперь его спина была чуть напряжённее, а слух — острее.

Прошло ещё минут десять. Отчаяние и сосредоточенность висели в воздухе плотной пеленой. И вдруг… произошло чудо.

Не вспышка, не луч. Сначала это было похоже на теплое дыхание на коже. Потом в кромешной тьме, у ладони Грума, зародилось и повисло световое пятнышко. Маленькое, размером с монету, тусклое, как светлячок в густом тумане. Но в этой абсолютной черноте оно сияло, как утренняя звезда. Оно пульсировало в такт дыханию великана — неровно, но не гасло.

Все замерли, повернув головы на едва уловимый источник света. Даже дышать перестали. Это было оно. Первое проявление. И совершил его не самый быстрый, не самый умный, а самый простой и чистый сердцем из них.

— Прекрасно, Грум, — голос Кадвала прозвучал с безмерной нежностью и гордостью. — Держи его… Не хватай, просто позволь ему быть. Ты сделал это.

Световое пятнышко дрогнуло и погасло, не выдержав, вероятно, напора всеобщего изумления. Но в комнате уже висела не тишина отчаяния, а благоговейное, заряженное надеждой молчание. Это было возможно. Если получилось у Грума — получится и у них. Новая, яростная волна мотивации смыла усталость.

Кадвал, улыбаясь, обвёл взглядом своих подопечных в темноте и непроизвольно взглянул в тот самый дальний угол.

Угол был пуст. Каэлтан исчез так же бесшумно, как и появился.

После все пошли на перерыв и спокойно добирались до класса, на проведение занятий. Урок грамматики и письма, который обычно был для многих тяжкой повинностью, сегодня проходил с необычным рвением. Если грубые пальцы Грума смогли подчинить тончайшую энергию Света, то уж пачкать пергамент чернилами — и вовсе пустяк.

Ориан, склонившись над листом, с упорством, достойным лучшего применения, выводил букву за буквой. Раньше его почерк напоминал следы потревоженного паука, а в словах можно было найти ошибки на каждый второй слог. Сейчас строчки ложились ровнее, а ошибок стало в разы меньше — не идеально, но уже достойно ученика, а не полного неуча. Он даже ловил себя на мысли, что аккуратное письмо требует почти такой же концентрации, как попытка удержать призрачное тепло в ладони.

В углу за отдельным столом сидел Грум. Перед ним лежала не сложная книга, а детская таблица с азбукой. Его огромная рука, способная перевернуть койку с паладином, с трогательной осторожностью сжимала тонкое гусиное перо. Он медленно, по слогам, бубнил под нос: «Ма-ма… Ра-ма…», а его пальцы старательно выводили на восковой табличке сначала простые палочки и крючки, а потом и первые, корявые, но уже узнаваемые буквы. Кадвал, проходя мимо, молча положил ему на стол свежий лист пергамента — знак доверия и признания прогресса.

Занятие завершилось, как всегда, самым ожидаемым блоком — историей и источниками угроз. Сегодня брат Кадвал был особенно сосредоточен. Он развернул перед классом старую, потрёпанную гравюру, на которой был изображён не демон и не скелет, а фигура, смутно напоминающая человека, но искажённую чудовищной, текучей силой.

— Сегодня, — начал Кадвал, и в его голосе прозвучала необычная тяжесть, — мы поговорим об одном из самых страшных источников угроз в нашей истории. О существе, которое по своей разрушительной мощи равнялось Великому Открытию Врат. О сыне Бога Демонов.

В классе повисла гробовая тишина.

— Более двух тысяч лет назад, во время одного из самых страшных Открытий, сам Повелитель Бездны явился в наш мир. И… каким-то непостижимым, образом ему удалось зачать ребёнка от смертной женщины. Этот ребёнок, полукровка, стал воплощением чистого Хаоса. Он был не просто силён — он был аномалией. Существом, которое даже своего отца, Бога Демонов, в конечном итоге сразило и поглотило.

Кадвал подошёл к гравюре и провёл пальцем по контуру фигуры.

— Он был особенным. В основе — человек. Но он мог… трансформироваться. Его плоть изменялась, принимая облик чёрного, человекоподобного демона с когтями, способными рассечь скалу. По этому тёмному телу, словно живые реки, струились светящиеся золотые узоры. А глаза… — Кадвал сделал паузу, — глаза, лишённые зрачков, пылали ярким, безжалостным золотом.

Ориан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В описании было что-то нечеловечески прекрасное и отталкивающее одновременно.

— Но в нём была и человеческая половина, — продолжал Кадвал. — А с ней — человеческие помыслы, страсти, любопытство. Он даже какое-то время был… на стороне людей. Его поглощала не жажда разрушения, а жажда познания. Экспериментов. И в этом стремлении он создал нечто гениальное и ужасное. Великие цепи, способные подавлять любую магию. Даже мы, паладины, черпаем силу извне. Представьте оружие, которое может это отсечь.

Эльрик, не выдержав, вытянул руку, его глаза горели от узнавания:

— Цепи Аргона! Так это он их создал? Аргон?

Кадвал мрачно кивнул.

— Именно. Цепи Аргона — единственное артефактное сооружение в истории, которое полностью, абсолютно отключает магию в своей области действия. Даже в эпоху Антимагов не было создано ничего столь же совершенного и всеобъемлющего. А Аргон их сделал в большом количестве, но он единственный знал как будучи заточенным в них, можно было с себя снять этот артефакт.

Лицо наставника стало ещё суровее.

— Но разум Аргона не выдержал бремени его двойственной природы. Тьма, унаследованная от отца, стала перевешивать. Человечность в нём разрушалась, он сходил с ума… но не прекращал экспериментов. В его лабораториях был создан яд. Не просто яд для тела — яд для души. Зелье, способное заразить саму сущность живого существа тьмой. Его нельзя выжечь Светом. Нельзя нейтрализовать известными заклинаниями. Это клеймо, проклятие на самом фундаменте бытия.

Класс замер, осознавая масштаб. Физическую угрозу можно отрастить щитом, магическую — развеять. Но как бороться с тем, что отравляет душу?

— Аргон, движимым искажённой идеей совершенства, продолжил захватывать земли. Его демонический облик делал его почти неуязвимым. А затем… он обратил свой взгляд на нежить. Он находил их логова, некрополи, и подчинял своей воле. Даже личей, древних и могущественных, он порабощал силой своего гибридного существа.

Кадвал перевернул гравюру. На обратной стороне был схематичный рисунок: изящная, но мертвенно-бледная фигура с клыками.

— Но его главным «творением» стали вампиры. Не те, что рождаются от проклятия. Он создал их… из эльфов. Эльфийская природа максимально отвергает тьму, они не могут стать ни оборотнями, ни зомби. Но Аргон, играя с самыми основами мироздания, скрестив кровь, подчинил и это табу. Его вампиры-эльфы были совершенными солдатами: быстрые, умные, беспощадные и абсолютно послушные.

История достигла своего апогея. Забытый Бог Нежити, увидев, как сын его извечного врага порабощает его же слуг, не стерпел. Через предательство и обман он ослабил Аргона. И только тогда объединённым силам людей, эльфов и гномов удалось нанести решающий удар.

— Древнее зло было побеждено, — заключил Кадвал, но в его тоне не было триумфа. — Окончательно. Однако… ходят теории, старые, как сами эти события. Что существо такой мощи невозможно было убить обычными средствами. Что его не уничтожили, а… запечатали. Спрятали где-то в глубинах мира, куда не следует ступать ноге живого. Но это, — он отложил гравюру, — лишь отголоски древности, полузабытые слухи. Официальная история говорит: угроза была устранена. И нам стоит на этом сосредоточиться.

Урок закончился. Но тяжёлая, густая атмосфера осталась висеть в классе. Ориан ловил на себе задумчивые взгляды Эльрика, который, наверное, уже мысленно листал запретные фолианты в поисках упоминаний о Цепях Аргона. Даже Каин выглядел заинтересованным, его стратегический ум, должно быть, уже оценивал потенциальную мощь артефактов, способного отключить магию.