Новобранец

Глава 21

Далеко на юге, у самых границ королевства Огня, там, где плодородные земли переходили в растрескавшуюся, пыльную равнину Серых Пустошь, стоял временный лагерь. Сюда, на самую передовую тишины, были направлены новобранцы столицы — те самые двести семьдесят человек, о которых говорил Эндро. Их миссия была «практической»: не геройские рейды, а тяжёлая, чёрная работа по снабжению передового отряда, ушедшего вглубь пустошей. Они чистили картошку, таскали воду, точили оружие, стирали окровавленные бинты и портянки.

Был уже поздний вечер. Темнота в пустоше наступала быстро и бесповоротно, и только костры лагеря и факелы на частоколе отбрасывали дрожащие, ненадёжные круги света. Трое шестнадцатилетних парней, новобранцев, сидели на ящиках у большого котла, с усердием чистя картошку. С ними, тоже с ножом в руке, сидел взрослый паладин — Дарран, мужчина лет сорока с обветренным лицом и спокойными глазами. Они тихо переговаривались, чтобы не уснуть за работой.

Один из парней, Йорик, с тоской посмотрел на свои грязные от земли руки.

— Мы тут уже больше недели, а никаких паладинских учений не проходим. Только помогаем да чистим овощи.

Дарран, не отрываясь от картофелины, хрипло усмехнулся.

— Вам выпала отличная возможность, молодежь. Побывать в настоящей вылазке. Вот эта вот грязь, эта усталость — это и есть практика. Поверьте, многому научитесь. Да и вы сейчас на подмоге, а мы с вами сидим у самой границы, почти что на ещё людских землях. — Он кивнул в сторону кромешной темноты за частоколом. — В то время как старшие, настоящие «Когти», сейчас где-то там, в глубине, наверняка сражаются. Им сейчас куда тяжелее.

Другой парень, Ван, встрепенулся.

— Да нам действительно повезло! Да и тут мы можем себя проявить! Я вот вчера того гоблина зарубил, что к палаткам подбирался, видали?

Третий, Кель, фыркнул.

— Видали. Он был ростом с твоё колено и слепой на один глаз. Так что не гордись.

Дарран отложил очищенную картошку и вздохнул, глядя на пламя костра.

— Вообще, в Серых Пустошах твари на любой вкус, — начал он рассказывать, чтобы скоротать время и отвлечь ребят. — Даже оборотни водятся, говорят. Но самый что ни на есть основной враг — орки. Они на четыре вида делятся.

Парни притихли, слушая. Истории у костра всегда были лучше всего.

— Серые — самые заурядные. Крупные, ростом со среднего человека, тупые как пробка, но крепкие. Зелёные — те уже похитрее. С природой дружат, как эльфы. Они повыше, покрепче, и среди них вожаки часто попадаются. А вот последние два… — Дарран понизил голос, придавая повествованию нужный оттенок, — почти легендарные. Белые — на далёком севере, в снегах, их мы тут не встретим. А красные… — он сделал драматическую паузу, — самые опасные. Злобные, жестокие, как демоны. Любят брать в плен и… пытать. Ростом чуть выше человека, мышцы на мышцах, быстрые, сильные и до чёртиков умные.

Новобранцы напряглись. Кель побледнел.

— Но не бойтесь, — Дарран махнул рукой, видя их испуг. — Красных-то почти и не осталось. После последнего Открытия Врат, четыреста лет назад, демоны их так проредили, что, говорят, всего пара выживших осталась на весь мир, и то и эти подохли, орки тоже за власть борются, большинство из них как раз зеленых. Но поговаривают что из красных один точно уцелел и является одним из лидеров объединивший их кланы. Наши паладины, что вглубь ушли, они их найдут и союз этот разобьют. Скоро война эта орчья и закончится.

Слова должны были успокоить. И, казалось, подействовали. Но в этот момент Йорик, который смотрел в темноту за пределы лагеря, вдруг замер. Его картофелина выпала из ослабевших пальцев и покатилась по пыльной земле.

— Вы… вы видите? — прошептал он, указывая пальцем.

Там, в густой тьме, на самом краю досягаемости света от дальних факелов, стали проявляться фигуры. Высокие, массивные, движущиеся. Не рассыпным строем гоблинов, а плотной, организованной массой.

И тут из темноты, с передового поста, рванулся оглушительный, перекошенный ужасом крик:

— ОРКИ! ОРКИ ИДУТ!

Крик оборвался на полуслове. Из темноты прилетела огромная, чёрная стрела толщиной в руку ребёнка. Она со свистом пронзила воздух и с глухим, влажным "чавканьем" насквозь пробила грудь кричавшего часового, отшвырнув его тело на добрых пять метров назад. Он упал, не успев даже вскрикнуть.

В лагере на секунду воцарилась мертвая тишина, которую тут же взорвал хаос. Забили барабаны тревоги. Взрослые паладины, оставшиеся для охраны, уже выскакивали из палаток, на ходу застёгивая доспехи, хватая мечи и щиты. Старший по лагерю, паладин Зарт, с мечом в одной руке и факелом в другой, орал, стараясь перекрыть панику:

— В строй! Новобранцы — к обозу, бери оружие! Не разбегаться!

Парни у костра вскочили, хватая свои тренировочные мечи, руки тряслись. Дарран уже был на ногах, его нож для чистки картошки сменился на боевой клинок.

А из тьмы выходили они. Фигуры. Не торопясь, уверенной, тяжёлой поступью. Их было… не два десятка гоблинов. И не толпа серых орков.

Они подошли ближе, и свет костров и факелов наконец-то выхватил их из мрака.

Красные орки.

Семьдесят фигур. Ростом под два метра и выше, с плечами, как у быков, обтянутыми буграми рельефных, стальных мышц. Их тела были покрыты пластинами грубой, но прочной тёмной брони, сшитой из кожи и костей неведомых тварей. В руках — огромные двуручные топоры, секиры, палицы с шипами. Их морды были искажены оскалами, обнажающими желтоватые, острые, как кинжалы, клыки. Но самое страшное были глаза. Не тупые, не животные. Умные. Хищные. Наслаждающиеся моментом. Они смотрели на охваченный паникой лагерь, на трехсот с лишним людей, и облизывались. Слюна капала с их клыков. Это был не голод. Это был аппетит к жестокости.

Людей было больше. В пять раз больше. Но в этот миг численность ничего не значила. Значил первобытный ужас, леденящий душу, парализующий волю. Несколько новобранцев, не выдержав, бросились бежать в сторону темноты. Их тут же сбивали с ног и ставили на место криками и толчками старшие, но паника уже клубилась в строю.

Орки остановились в тридцати шагах. Они наслаждались зрелищем. Тишина с их стороны была оглушительной. Они не рычали, не били в щиты. Они просто ждали.

И тогда один из них, самый крупный, с шрамом через глаз, сделал шаг вперёд. Он медленно поднял свою лапу, и все орки разом замолкли. Его голос, низкий, хриплый, прокатился по лагерю, перекрывая всхлипы и лязг оружия:

— На колени, рабы! — прогремел он. — Будете нашими заложниками. Едой. И развлечением. — Он обвёл взглядом бледные лица новобранцев, и его пасть растянулась в жуткой, клыкастой усмешке. — Но… часть из вас выживет. Если паладины… захотят вас выкупить.

Последние слова он произнёс с таким ядовитым, злобным гоготанием, что некоторых стошнило представляя грядущий ужас. Строй людей колыхнулся, как под ударом ветра. Новобранцы цепенели. Паладины пытались кричать, удерживая строй, но их голоса дрожали.

Красный орк-вожак ухмыльнулся ещё шире, видя этот ужас в глазах людей.

— Что? Не можете бороться со страхом? — медленно, с издевкой, протянул он. — Тогда падите ниц… пред нами, ничтожества!

И тут вперёд, раздвигая ряды, вышел Зарт. Старший паладин на заставе. Его щит с эмблемой Солнечного Пика был чисто вымыт, меч блестел в огне. Его лицо было бледно, но голос, когда он заговорил, прозвучал на удивление твердо и громко, разносясь по всему лагерю:

— Мы не падем на колени перед вами, животные! — крикнул он, и в его словах была не только ярость, но и отчаянная, последняя попытка зажечь искру в своих людях. — С нами — Свет! Мы дадим вам бой!

Эти слова, брошенные в лицо чудовищу, сработали. Как удар хлыста. Не все, но многие — взрослые паладины, некоторые из новобранцев — выпрямили спины. В их глазах вместо чистого ужаса вспыхнула ярость отчаяния. Мечи и щиты поднялись выше.

Красный орк-вожак перестал ухмыляться. Его единственный глаз сузился, оценивая эту внезапную вспышку духа. Он медленно кивнул, и в его взгляде появилось нечто вроде… уважения к достойному противнику. Или просто предвкушение хорошей схватки.

— Да будет так! — проревел он…

Неделя в цитадели пролетела. Упрямая зима наконец вступила в свои права, но внутри древних стен время измерялось не солнцем, а расписанием: молитва, завтрак, занятия.

Каждый день они возвращались в ту самую комнату абсолютной тьмы. Воздух в ней стал уже знакомым — пахнущим холодным камнем, пылью и… их общим разочарованием. Брат Кадвал, вечный маяк терпения, снова и снова вел их через одну и ту же медитацию: дыхание, молитва, поиск внутреннего тепла, попытка направить его в ладонь.

Он подходил к каждому, и его шёпот в темноте был как прикосновение:

— Ориан, не старайся «выдавить» свет. Представь, что ты делишься теплом своего очага с тем, кто замерз. Дай ему излиться.

— Эльрик, твой ум — твой враг. Перестань анализировать процесс. Просто почувствуй.

— Лин, ты ищешь гармонию внутри, и это хорошо. Но Свет Триады — это ещё и дар вовне. Попробуй ощутить его не как часть ци, а как отдельную, готовую к щедрости сущность.

Результата по-прежнему не было. Лишь усталость за глазами и смутное, ускользающее ощущение где-то за грудиной. И вот, в один из таких дней, после двадцати минут напряжённой тишины, её нарушил низкий, ровный звук. Храп. Глухой, спокойный, исходящий от огромной тени у стены.

Ориан, сидевший рядом, толкнул Грума локтем в могучее плечо.

— Не спи, — прошептал он отчаянно. — Проснись!

По комнате пробежала волна сдавленного смешка. Даже в кромешной тьме было видно, как брат Кадвал мягко поднялся и подошёл к Груму. Все замерли, ожидая выговора. Но учитель лишь опустился на корточки и положил свою жилистую руку на плечо спящего великана.

— Грум, мальчик мой, — его голос прозвучал нежно и почти с восхищением. — Я вижу, в твоём сердце очень много света. И мне даже приятно, что ты прислушался к моим словам и освободил свой разум от суетных мыслей… Но в сон уходить всё же нельзя.

В темноте снова тихо хихикали. Кадвал продолжил, и в его тоне появилась твёрдая, обнадёживающая нота:

— Постарайся, пожалуйста. У тебя это должно получиться одним из первых. Просто приложи к тишине в голове — чуточку усилия.

Неделя ушла, а заветной искры так никто и не увидел. Но Кадвал, подводя итоги в пятницу, ободряюще улыбнулся: «Большинство из вас — на верном пути. Семя упало в почву. Теперь дайте ему время пустить корни».

Между попыткой сдать экзамен в темноте шла привычная учёба. На математике и основах счета Эльрик блистал, щёлкая задачи быстрее всех, а Грум, к всеобщему удивлению, оказался не так плох — его простой и ясный ум хорошо справлялся с практическими расчётами запасов или расстояний.

Но настоящий огонь в глазах у новобранцев загорелся на занятии по истории, когда брат Кадвал заговорил не об общих датах, а о конкретных врагах.

— Помимо безликой нежити и яростных демонов, — начал он, и в классе повисла мёртвая тишина, — мир знал врагов иного рода. Личностей. Одна из самых мрачных фигур — тёмный маг Зелдур, живший более двух тысяч лет назад.

Он подошёл к доске и быстрыми штрихами начал рисовать.

— Он прислуживал Забытому Богу, Властителю Нежити, и был не просто некромантом, а его лучшим воином, его кинжалом в тени. Его доспехи, — Кадвал провёл линию, — были сплетены из чешуи великой теневой змеи. Шлем — остроконечный, словно жало. Оружие — тяжёлое копьё с лезвием, способным рассечь душу.

Но главной его силой была не физическая мощь. Он был магом теней. Мастером, способным шагать через любую тень как через дверь. Он появлялся за спиной у паладинов на солнечном плацу и исчезал в сумерках их палаток. Он основал свою школу убийц, чьи потомки, поклоняющиеся ему как божеству, существуют и поныне.

— Ирония судьбы, — голос Кадвала стал ниже. — Этим знанием, знанием прохода через тени, он не поделился даже со своим богом. Зелдур был жаден. Он хотел быть единственным хозяином своей тайны. За что Забытый Бог и стёр его с лица мира.

Кадвал стёр рисунок и написал два слова: «Подпространственный карман».

— Но одно его наследие мы используем до сих пор. Он разработал принцип и артефакты для создания личных, скрытых хранилищ. Только создатель и владелец такого кармана могут в него проникнуть. При жизни Зелдур обворовывал магов, беззаботно прятавших свои реликвии в эти карманы. После его смерти искусство их создания расцвело — ведь теперь не было вора, способного в них проникнуть.

На плацу у Борвена жизнь била ключом. К мечам и щитам добавились луки и арбалеты. Здесь таланты распределились иначе.

Лин стрелял из лука с пугающей, медитативной точностью. Его дыхание замирало, тело становилось недвижимым, и стрела вонзалась в соломенного солдата точно в прорезь шлема.

Каин взял в руки арбалет. Механический, точный, не требующий особой физической силы, но безжалостный в умелых руках. Он осваивал его с холодным расчётом, изучая траекторию и скорость перезарядки. Это было оружие командира, дистанционно убирающее ключевые цели.

Ориан с луком боролся. Тетива резала пальцы, стрелы летели мимо. Но когда Борвен ставил их в пары для спарринга, Ориан преображался. Щит был неплохо освоен для неопытного бойца. Он не просто парировал — он читал противника. Видел, как тот перед атакой переносит вес, как взгляд выдает направление удара. Борвен, наблюдая, начал задерживаться у него дольше, ворча сквозь усы: «Хорошо, малец. Видишь сучок в глазу. Теперь научись не только видеть, но и использовать. Контратака! Давай!»

Груму арбалет казался игрушкой, а тетива лука — слишком хлипкой. Его стихия оставалась ближним боем.

Эльрик же, к его собственному огорчению, оказался одинаково посредственен и в стрельбе, и в фехтовании. Но его ум работал. Он запоминал, как стреляет Лин, как перезаряжается Каин, и старался учиться на основе их действий.

Субботний вечер с баней стал для них священным ритуалом очищения. Горячий пар, обжигающий кожу, хлесткие веники, а потом — ледяная купель, от которой перехватывало дух. Они лежали на полках, распаренные, с розовой кожей, и молчали, слушая, как трещат поленья в печи. Это был не просто релакс — это было физическое и почти мистическое сбрасывание недельной усталости, боли и напряжения.

В воскресенье, после обязательного утреннего занятия по призыву Света (снова безрезультатного, но уже без отчаяния), брат Кадвал сделал объявление:

— До ужина вы свободны. Можете выйти в город. Но помните — вы лицо ордена. Верность, честь, дисциплина. Кто опоздает — будет чистить отходные ямы до следующего воскресенья.

Они вышли за ворота цитадели, щурясь на непривычно яркое солнце. Город у подножия замка жил своей шумной, пахнущей жизнью. Это был не парадный центр, а район ремесленников и торговцев, кормящих огромную крепость.

Ориан с жадностью вдыхал знакомые запахи: дым кузниц, свежеструганного дерева. Он потратил несколько медяков на ещё тёплые булочки с тмином и поделился с Грумом, который с благоговением наблюдал за работой гигантского кузнечного молота.

Эльрик потянул всех к лавке старого книжника-картографа. Они уставились на пожелтевшие карты с драконами на краях света и гравюры с изображением древних битв.

Лин купил пакетик необычных сушёных трав и несколько простых, но идеально сбалансированных деревянных чашек на рыночном развале.

Каин вёл себя отстранённо, но его глаза ничего не пропускали: считал патрули на стенах, отмечал состояние дорог, прикидывал, сколько подвод с провизией может разгрузить город за час.

Торбен просто наслаждался отдыхом, и возможностью погулять по столице.

Они не говорили о Свете, не спорили о тактике. Они были просто группой юношей, слоняющихся по городу: смеялись над уличным фокусником, обменивались впечатлениями о городе. И в этом простом, бытовом общении чувство товарищества, зародившееся в темноте казармы, окрепло ещё больше.

Возвращаясь к суровым стенам цитадели, каждый нёс в себе не только купленную безделушку или воспоминание о вкусе свежего хлеба, но и новое, едва уловимое понимание. Они учились защищать не абстрактный «мир», а вот это: шум кузниц, запах булочек, смех детей. И эта простая картина стоила всех потёртостей от доспехов и часов бесплодных медитаций в темноте. Щит должен защищать что-то настоящее. И теперь у них было чуть больше этого «настоящего».