Гримуар Скверны

ЭПИЛОГ. Хранитель пустоты

Прошёл месяц после гибели Сайласа, но лагерь не выздоравливал — он замирал, как тело после смертельной кровопотери. Баррикады стояли нерушимо, дежурства шли по графику, но жизнь из этого места уходила, капля за каплей, уступая место механическому существованию. Странное затишье легло на мир — набеги тварей стали редкими, почти прицельными, будто сама Скверна затаилась, переваривая неведомый ей доселе опыт.

Горн, казалось, не просто поседел, а окаменел. Сидя в своём штабе, он был похож на древнее изваяние, хранящее память о катастрофе. Рядом, как тень, находилась Мэйра — их союз был молчаливым договором двух врачей, констатирующих смерть пациента, но продолжающих ритуал реанимации по инерции.

«Осколки его культа ещё здесь, — думал Марк, глядя в окно на угрюмые фигуры у дальних бараков. —

Они ждут. Не лидера, а просто нового знака. Готовые вспыхнуть в любой момент».

Но настоящая пустота царила в маленькой каморке на окраине лагеря.

Марк сидел на коленях перед Алисой, бережно омывая её руки. Вода в миске была кристально чистой — он менял её три раза, пока не добился идеальной прозрачности.

— Сегодня в столовой подрались из-за последней банки консервов, — его голос был ровным, почти монотонным, будто он читал молитву по усопшей.

«Мы должны были искать выход. Не смиряться с этой клеткой. Или идти дальше, за пределы карт, понять, что там, на краю этого безумия... Но теперь какой смысл? Без её аналитического ума это самоубийство. Без неё...»

— Ты бы нашла способ поделить её на всех. Всегда находила. Помнишь, как ты вычисляла пайки в первые дни? Все думали, ты колдунья».

Он вытирал её пальцы один за одним, с почти религиозной тщательностью. Её руки были тёплыми, живыми — и абсолютно безжизненными. Он рассказывал ей о мелочах, о событиях дня, пересказывал старые споры и редкие моменты, когда её улыбка была настоящей. Он заново творил их общую вселенную, зная, что она осталась беззвёздной, и единственным светилом в ней была его собственная, неугасимая вина.

Дверь открылась без стука. Мэйра стояла на пороге, её лицо было холодной маской.

— Южный тоннель. Нужен лидер. Ты — единственный, кого не осмелятся оспорить.

Марк не поднял глаз, продолжая свой ритуал.

— Мое место здесь.

— Она не умрёт без тебя. Её тело функционирует. Сознание... отсутствует.

— А моё — присутствует, — его голос приобрёл стальную твердость, в нём не было ярости, лишь непробиваемая уверенность. — И мое сознание говорит, что я остаюсь.

«Потому что в этом мире не осталось ничего, кроме неё. Она стала точкой отсчёта. Её пустота — единственное, что имеет значение».

Мэйра замерла на мгновение, её бесстрастный взгляд скользнул по сидящей Алисе, по его рукам, сжимающим её пальцы с такой силой, будто он удерживал её от падения в небытие.

— Иррационально, — произнесла она наконец, и в её голосе впервые прозвучала не оценка, а констатация неустранимого факта, с которым приходилось мириться. — Но стабильно. Лагерь будет держаться на этом. Пока. «Пока "Певец" не решит, что делать с тем, что она ему "подарила"».

И, не добавив больше ни слова, удалилась.

Вечером он вывел Алису на их скалу. Багровое небо «Гримуара» пылало, как незаживающая рана. Внизу тускло светились огни «Улья» — последний оплот безумия, который теперь называли домом.

Алиса сидела, поджав колени, и смотрела в пустоту. Ветер играл её рыжими волосами — он заплёл их в сложную косу, как когда-то любила она. Но в её глазах не было ни воспоминаний, ни тоски. Лишь бездонная, всепоглощающая пустота, в которую он готов был смотреть вечность.

— Всё кончилось, Лисёнка, — прошептал он, и его голос наконец дрогнул, сдавившись комом незаплаканных слёз.

«И началось что-то другое. Что-то, ради чего стоит дышать. Даже если каждый вдох обжигает». «Мы победили. Мир спасён. Лагерь стоит. Всё, о чём мы... мечтали».

Он смотрел на её профиль, освещённый алым закатом, и в его груди что-то разрывалось на части, обнажая ту самую, незащищённую рану, которую когда-то могла бы исцелить только она. Теперь её некому было залечить.

— Ты отдала всё. Свой острый ум. Свою ярость. Свою боль. Даже память о той, кем была. О том, кем мы были. Его пальцы сжались в кулаки.

«И я понял это слишком поздно. Понял, что твои колкости были щитом, а моя ярость — криком о помощи. Понял, что в этом аду ты стала не противовесом, а... единственным человеком, который имел значение. Чьё присутствие делало эту камеру миром». «Ты стала чистой доской, чтобы этот проклятый мир мог продолжать писать свою больную историю».

Он наклонился ближе, его слова стали обетом, высеченным в вечности, в той самой, что они с ней теперь делили — он воспоминаниями, она — их отсутствием:

— Но я не дам тебе исчезнуть. Ты стала пустотой, чтобы у меня появилась цель. Вся моя ярость, всё моё бешенство — теперь они имеют смысл. Не для разрушения. Для памяти. Для защиты этой тишины, что ты оставила после себя. Я буду твоей памятью. Твоим голосом. Твоей местью этому миру. И его хранителем.

«Потому что он теперь — часть тебя. А ты... ты стала всем».

Он замолк, исчерпав слова. Алиса не шелохнулась. Её пустой взгляд был устремлён в багровую даль, где таились тени невысказанных обещаний и ответы на вопросы, которые теперь некому было задать: Что чувствует «Певец», переваривая её дар? Существует ли способ обратить вспять то, что она сделала? И что ждёт их всех, когда система завершит свой странный, мучительный процесс перезагрузки?

Медленно поднявшись, он коснулся её плеча. Она безропотно встала, послушная и безвольная. Они пошли вниз — он, несущий груз двух жизней, и она, лёгкая как призрак, как напоминание о самой страшной и самой прекрасной жертве, какую он когда-либо видел.

И пока они спускались к лагерю, в его душе, выжженной дотла, рождалась новая решимость — тёмная, безрадостная, но несгибаемая. Он вёл её за руку, и в этом жесте был зарок грядущих бурь.

Где-то в глубине Чрева дожидались своего часа последователи Сайласа, лишённые пророка, но не лишённые веры в боль как единственную истину. Где-то в искажённых реальностях спал неспокойным сном «Певец», пытаясь осмыслить влившийся в него хаос человечности. И где-то в этой мёртвой тишине начиналась новая история — история мести, верности и надежды, выкованной в самом сердце ада.

Его последний шёпот потерялся в ветре, но был обращён к ней, всегда к ней:

— Мы ещё покажем этому миру, на что способна одна-единственная искра верности в кромешной тьме.

«Даже если тебе уже всё равно. Мне — нет».

Конец. Или начало?