Гримуар Скверны

Глава 19. Грани

Рана на спине Марка гноилась, пульсируя тупой, огненной болью, которая стала фоном его существования. Скверна, впрыснутая тем проклятым щупальцем, не хотела отпускать свою добычу, отравляя кровь и затуманивая разум. Лихорадка возвращалась волнами, и в эти моменты он ненавидел всё на свете: этот мир, свою слабость, собственное беспомощное тело, но больше всего — её. Её спокойствие. Её выдержку. Сам факт её существования рядом, пока он валялся в лихорадочном бреду.

В часы прояснения, когда боль отступала, оставляя после себя лишь изнуряющую слабость, его ум возвращался к одному и тому же вопросу, навязчивому и бессмысленному: почему она? Почему мысль о ней, эта помешанность на ней, стала таким же неизлечимым недугом, как и заражение в его крови?

«Это адреналин, — пытался он убедить себя, ворочаясь на потной постели.

Стычки, опасность, инстинкт выживания. Она просто рядом. Любая тёплая телочка на её месте вызывала бы ту же реакцию.»

Но это была ложь, и он это знал. В его жизни были «тёплые телочки», много. Они визжали от восторга, когда он тратил на них деньги, льстили его эго, исчезали при первой же трудности. Они не смотрели на него с таким ледяным презрением, смешанным с вынужденным уважением к его силе. Они не парировали его оскорбления с такой убийственной точностью. Они не были для него вызовом.

Алиса была вызовом. Самой сложной, самой раздражающей и самой захватывающей игрой, в которую он когда-либо играл. Игра, ставка в которой — не виртуальные очки, а их жизни, их души. Каждая их стычка была раундом, каждое её холодное слово — точным ударом, а каждый его провал — болезненным нокаутом. И он, как заядлый игроман, не мог остановиться. Ему нужно было победить. Доказать. Заставить её смотреть на него не с ненавистью, а с... с чем? С признанием? С капитуляцией? Или с тем же тёмным, животным интересом, что он чувствовал к ней?

Бред. Чёртов бред. Это лихорадка говорит, — отмахивался он, когда в голову прокрадывались мысли, что её упрямство восхищает его, что её незащищённость в ту пьяную ночь вызвала не только злорадство, но и щемящее, непривычное чувство, похожее на желание... защитить? Нет, обладать. Только обладать. Взять то, что никто не трогал, и оставить свой след, свой шрам. Чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит.

Но лихорадка приносила с собой не только мысли. Она приносила видения. Искажённые, обрывчатые кошмары, в которых щупальца из шахты были сплетены из её волос, а её голос сливался с тем шёпотом, что он слышал в бою.

«Сломай её... или она сломает тебя... стань сильнее... дай нам её страх...»

Он просыпался с криком, в липком поту, и в первые секунды не мог понять, где он, и чей силуэт вырисовывается в темноте — твари или её.

Алиса держалась на расстоянии, выверенном и безопасном. Её взгляд был холодным и отстранённым. Но она приносила ему воду и еду. Молча. Ставя миску на пол у его постели, как будто кормя дикого, непредсказуемого зверя в клетке, боясь даже малейшего прикосновения.

— Что, Лиска, боишься подойти ближе? — хрипел он в один из таких моментов, когда жар сжигал его изнутри и заставлял видеть демонов в тенях. — Боишься, что тронешь — и я снова напомню тебе о твоих слёзах? О том, как ты дрожала?

Она останавливалась у выхода, не поворачиваясь, её силуэт был строгим и неприступным.

— Я боюсь заражения. От тебя воняет гнилью. И трусостью. Ты весь пропитан этим.

Он захохотал — резко, болезненно, и этот звук больше походил на предсмертный хрип.

— Трусостью? Я тебя спас, а не наоборот! Моя кровь за тебя пролилась!

— И с тех пор только об этом и твердишь. Как заведённый. Настоящие мужчины не ноются о своих подвигах, как мальчишки, жаждущие похвалы. Они просто делают своё дело и идут дальше. Они не требуют платы за простой инстинкт выживания стаи.

Её слова вонзились глубже любого клинка, попав точно в незащищённое место его гордости. Он замолчал, сжимая простыню в лихорадочных кулаках, ненавидя её за её правоту. Она ушла, оставив его в гнетущей тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым, свистящим дыханием.

Но на следующий день, после своих ночных размышлений, она пришла с другим выражением лица. Не смягчённым, нет — всё так же собранным и строгим. Но в её глазах не было прежнего ледяного отстранения. Была усталая решимость, как у хирурга, который знает, что операция необходима, как бы он ни уставал. Она принесла не только еду, но и тряпку и миску с мутной, но чистой водой, пахнущей дымом и кипятком.

— Перевязку нужно сменить, — сказала она, и в её голосе не было прежней язвительности. Это был констатация факта. — Гной пошёл. Если не чистить, начнётся гангрена.

— Не трогай меня, — прошипел он, отворачиваясь к стене, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от стыда и слабости.

— Хочешь сдохнуть? Пожалуйста. Но сделай это после того, как мы выберемся из этой дыры. А пока ты мне нужен живым. Хоть какая-то польза от тебя.

Он хотел огрызнуться, бросить в ответ что-то ядовитое, но волна слабости и головокружения накатила с новой силой. Он лишь с ненавистью наблюдал, как она подходит, как её тень падает на него. Её пальцы, холодные и точные, разматывали старую, пропитанную сукровицей и гноем повязку. Он ждал, что она сделает ему больно, назло. Ждал повода для новой вспышки ярости, которая хоть ненадолго вернёт ему ощущение силы.

Но её прикосновения были профессиональными. Быстрыми, эффективными, без намёка на жестокость или, что было бы ещё хуже, на жалость. Она очищала рану, её лицо было сосредоточенным, губы сжаты в тонкую упрямую полоску. Он видел, как она морщится от едкого запаха гниющей плоти, но не отворачивается, её дыхание было ровным. Он мог разглядеть каждую ресницу, тень от её длинных волос, упавшую на его простыню. Близость была невыносимой и пьянящей.

— Держись, — коротко бросила она, когда жгучий антисептик коснулся открытой, воспалённой плоти.

Он вскрикнул, закусив губу до крови, и инстинктивно, повинуясь древнему рефлексу, схватил её за запястье. Его хватка была слабой, лихорадочной, но он чувствовал под своими пальцами её кожу — прохладную, гладкую, живую. Она замолчала, подняв на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было страха. Было ожидание. Вызов. И что-то ещё, тёмное и бездонное, что заставило его сердце биться чаще, несмотря на жар.

— Выпусти, — тихо, без интонации, сказала она.

— А если нет? — его голос был хриплым, срывающимся шёпотом. Он притянул её руку чуть ближе, чувствуя исходящее от неё тепло. — Что ты сделаешь? Прикончишь больного? Добьёшь?

Она не дрогнула, не отпрянула. Её дыхание оставалось ровным, но он увидел, как напряглись мышцы её шеи.

— Я закончу перевязку. А потом оторву тебе яйца и выброшу в ту самую шахту. К чертям. Выпусти.

Он смотрел на неё. На эту невыносимую, ледяную силу. На упрямство в каждом уголке её лица, в напряжённой линии губ, в твёрдом взгляде. И вдруг ярость внутри него схлынула, сменившись чем-то другим, более сложным и горьким. Усталостью. Пустотой. И странным, пронзительным желанием просто держать её руку, чувствуя эту хрупкую и несгибаемую твердыню.

Он разжал пальцы, и его рука беспомощно упала на постель.

Она ничего не сказала. Не упрекнула, не укорила. Просто продолжила работу, её прикосновения снова стали безличными и точными. Закончив перевязку, она собрала свои припасы. Уходя, она бросила на него последний, взвешивающий взгляд.

— Ты сильнее, чем думаешь. Хватит притворяться хлюпиком. Это недостойно даже тебя.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Марк остался наедине с собой. Жар, казалось, отступил, сменившись ледяным, пронизывающим ожогом её слов. «Хватит притворяться хлюпиком».

Он снова увидел её лицо — не насмешливое, не ядовитое, а серьёзное, погружённое в работу. Видел её руки, убирающие с его кожи грязь и кровь, касавшиеся его с странной, необъяснимой бережностью, несмотря на все её резкие слова. И впервые за долгое время ему стало стыдно. Не за физическую слабость. А за то, как он вёл себя с ней. За эти ядовитые, мелкие слова, которые он бросал, пытаясь скрыть собственный страх, свою растерянность перед этой девушкой.

Он повернулся лицом к холодной, шершавой стене. В голове, против его воли, зазвучали её слова из той пьяной ночи, чистые и обнажённые:

«Просто ни один из них не был... тем самым».

И его собственный, гневный, убогий ответ:

«Ты просто боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная».

Он сжал веки, пытаясь выдавить из себя этот стыд. Чёрт. Чёрт возьми. Она не боялась показаться никчёмной. Она боялась, что её снова предадут. Бросят. Что её душу, доверенную кому-то, снова разобьют о камень безразличия.

А он... он вёл себя именно так, как она и боялась. Как последний подонок, который пользуется уязвимостью, чтобы ударить больнее. Чтобы доказать своё мнимое превосходство, потому что по-другому обращаться с женщиной он не умел. Потому что за всей его бравадой скрывался тот самый испуганный мальчишка, который орал в камеру после турнира, пытаясь криком заглушить собственную неуверенность.

В полубреду, на грани сна и яви, ему снова привиделось её лицо — не то, что сейчас, а то, с экрана. Холодное, прекрасное и недосягаемое. И он понял, что с самого начала хотел не просто унизить её. Он хотел сорвать с неё эту маску. Увидеть, что скрывается за этим ледяным фасадом. Прикоснуться к тому огню, что горел внутри. И теперь, когда он увидел — одинокую, ранимую и до безумия сильную девушку, — он не знал, что с этим делать.

Кроме как продолжать ломать её дальше. Потому что если он остановится, ему придётся признать, что он хочет не сломать, а... защитить. Прикоснуться. Обладать. Не как трофеем, а как... равной. И это было страшнее любой ненависти. Потому что по-другому он уже не умел. Его мир состоял из силы и подавления. И он боялся, что любое иное чувство сделает его уязвимым. Слабым. Таким, каким он был сейчас перед ней — беспомощным, нуждающимся и до жути благодарным за её прохладную руку на своём пылающем лбу.