Гримуар Скверны

Глава 17. Утро пепла

Солнце, жидкое и ядовитое, пробивавшееся сквозь щели барака, вскрыло их похмелье, как тупой нож. Не просто физическое — от грибного пойла, выжигавшего внутренности, но моральное, тяжёлое, как свинцовая накипь на душе, как стыд, впившийся в каждую клетку.

Алиса проснулась первой. Каждое воспоминание о вчерашнем вонзалось в сознание отточенным лезвием, заставляя сжиматься желудок. Собственная слабость. Её дурацкие, пьяные откровения, вырвавшиеся наружу, словно гной из вскрытого нарыва. И его голос — ядовитый, насмешливый, вырывающий у неё самое сокровенное, чтобы растоптать, чтобы доказать своё превосходство.

Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и выстраивала вокруг себя старые стены, срочно латая брешь, пробитую в её обороне. Кирпич за кирпичом. Лёд. Безразличие. Она мысленно репетировала каждый жест, каждый взгляд, который должен будет вернуть всё на круги своя. Он не должен увидеть ни тени сомнения, ни капли той уязвимости, что выдала её вчера. Никаких намёков на уязвимость. Только сталь. Только холодная, беспощадная сталь.

Марк зашевелился на своей постели с тяжёлым стоном. Он тоже помнил всё. Её слёзы. Её дрожь. И своё собственное, тёмное, животное удовлетворение от этого, сладкий привкус власти над тем, кто всегда был на голову выше. Но теперь, в холодном, беспощадном свете дня, к нему подкрадывалось иное чувство — острое, почти болезненное любопытство, как к редкому, опасному экспонату. Он украдкой наблюдал, как она лежит, вытянувшись по струнке, но по напряжённым мышцам её спины видел — она не спит. Она отгораживается. Возводит крепость.

«Боишься, стерва?

— с наслаждением подумал он, чувствуя, как закипает старая ненависть, смешанная с новым, жгучим интересом. —

Правильно делаешь. Теперь я знаю, где твоё слабое место. И я буду давить на него снова и снова».

Он поднялся с скрипом пружин. Звук, грубый и резкий, заставил её вздрогнуть, но она не подала вида, не изменила ритма дыхания.

— Выспалась, принцесса? — его голос был нарочито хриплым и грубым. Испытанием. Первым выстрелом в новой битве.

Алиса медленно, с преувеличенным, ледяным спокойствием повернулась к нему. Лицо — маска бесстрастия, высеченная из мрамора. Глаза — пустые изумруды, в которых не было ни капли вчерашнего испуга.

— Вполне. А ты? Или твою совесть хоть что-то гложет, или это просто похмелье? Или ты настолько бесчувственен, что даже не понимаешь разницы?

Он фыркнул, подходя к бочке с водой, его движения были немного скованными, выдавая собственное похмелье.

— Моя совесть чиста, как этот ебучий воздух в «Улье». Я не тот, кто тут пьяным разливается по поводу своей... девственности, — он выстрелил этим словом, целясь в больное, и с наслаждением увидел, как по её лицу, несмотря на все усилия, пробежала тень.

Удар пришёлся точно в цель. Она не моргнула, лишь пальцы непроизвольно сжали край одеяла так, что суставы побелели.

— Ах, да. Ты предпочитаешь выспрашивать у пьяных. Сильная тактика. Прямо как в боксе — бить лежачего. Очень по-мужски. Как раз на твоём уровне. Знаешь, — продолжила она, её голос приобрёл ядовитые, задумчивые нотки, — меня всегда удивляло, почему в этом мире, где все навыки заточены под насилие, мне не добавили, например, умения высасывать мозги. Было бы куда полезнее в общении с тобой. Или, на худой конец, хоть как-то компенсировало время, проведённое в твоём обществе.

Марк громко рассмеялся, но в его смехе не было веселья — лишь грубая, нарочитая насмешка.

— Высасывать мозги? Милая, тебе бы и так нечего было оттуда взять. Зато у тебя есть супернавык — трепаться по поводу и без. Ты можешь говорить до тех пор, пока у собеседника не закипят мозги и он сам не полезет в петлю. Это твоё главное оружие. И, надо признать, чертовски эффективное. Особенно когда хочется сдохнуть от скуки.

— По крайней мере, моё оружие не требует примитивных рыков и размахивания дубиной, как у некоторых, — парировала Алиса, вставая. Её движения были отточенными и опасными, как у змеи перед броском. Каждый мускул был наполнен сдерживаемой яростью. — И, в отличие от твоего, оно не зависит от уровня тестостерона. Но ты прав в одном — я действительно не та, кто пьяным болтает по поводу и без. Это был разовый сбой в матрице. А вот твоя привычка выискивать грязь и тыкать в неё носом, как дворовый пёс, — это твоя сущность. И это многое объясняет.

— Ой, как мы язвим сегодня! — он поставил кружку с таким стуком, что вода расплескалась, и шагнул к ней, сокращая дистанцию. Воздух снова наэлектризовало, запахло грозой. — Похоже, вчерашнее «недоразумение» всё же задело за живое. Не переживай, твой секрет в надёжных руках. Я его берегу. Как талисман. Напоминание о том, что под всей этой шелухой умных слов скрывается обычная, закомплексованная девчонка, которую никто никогда не хотел.

Они стояли друг напротив друга, как два гладиатора на арене, забывшие обо всём, кроме ненависти в глазах противника. Вчерашняя пьяная близость висела между ними невидимым, но осязаемым шрамом, кровоточащей раной, которую они оба старались не замечать.

— Подойдёшь так близко ещё раз — получишь коленом в пах, — тихо, но чётко, отчеканивая каждый слог, пообещала она. — И я не промахнусь. На этот раз я буду целиться не в плечо.

Уголок его губ дрогнул в намёке на ухмылку, в его глазах вспыхнул азарт.

— Угрозы? Это новая форма флирта? Потому что вчера, когда я был ещё ближе, ты... ты не оттолкнула меня сразу. Ты замерла. Словно ждала, что будет дальше. Как будто тебе было... интересно. Любопытно, каково это — быть как все. Быть обычной. Быть желанной.

— Заткнись! — её голос сорвался, выдав ярость, которую она так старательно сдерживала. — Вчера ничего не было! Ничего! Был бред, был яд, была ошибка! И если ты думаешь, что один момент слабости что-то меняет, то ты ещё больший идиот, чем я думала!

— Враньё, — его шёпот был обжигающим, как раскалённое железо. Он наклонился чуть ближе, нарушая обещанную дистанцию, испытывая её на прочность. Граница была нарушена, и он наслаждался каждой секундой её дискомфорта. — Ты смотрела на меня. И в твоих глазах было не только отвращение. Было любопытство. Страх. И возбуждение. Ты боялась не только меня. Ты боялась самой себя. Того, что можешь почувствовать. И знаешь что? Мне понравилось. Мне понравилось видеть тебя такой... живой. Настоящей. Сломанной. Это куда интереснее, чем твоя вечная игра в ледяную королеву.

Он видел, как по её шее пробежала судорога. Как зрачки расширились на долю секунды, выдавая шок. Она ненавидела его всеми фибрами души, но он был прав. Она помнила этот миг замешательства, эту предательскую дрожь, пробежавшую по спине, когда его тело прижалось к её спине в расщелине. И это бесило её больше всего. Он обладал знанием, которое делало её беззащитной. Он видел трещину в её броне, и теперь методично, с жестоким удовольствием, вставлял в неё клин.

Внезапно снаружи послышались крики, сначала отдалённые, потом всё ближе, и беготня. Деревянная сирена, вырезанная из рога какого-то чудовища, оповещающая о тревоге, прорезала воздух, звук был похож на предсмертный хрип гигантского зверя.

Их смертельный поединок взглядов прервался, словно по команде. Оба на мгновение застыли, слушая, инстинкты выживания перевешивая личную вендетту.

— Кажется, твоим друзьям из Скверны надоело ждать, пока мы выясним отношения, — язвительно бросил Марк, разворачиваясь к выходу и хватая свой топор. — Им, наверное, не терпится снова тебя укусить. В другое место.

— И твоим тоже, — парировала Алиса, её пальцы с привычной лёгкостью обхватили рукояти клинков. — Надеюсь, на этот раз они выберут тебя. Дадут мне передохнуть от твоего общества. И, может быть, наконец-то избавят мир от источника этого удушливого нарциссизма и интеллектуальной бедности.

Они выбежали из барака — не как союзники, не как партнёры. Как два хищника, которых отвлекли от дележки добычи, вся ярость и напряжение теперь перенаправлялись на внешнюю угрозу. Но теперь между ними висела новая, неизгладимая правда. Он знал её секрет. И этот секрет был острее любого его клинка. И она знала, что он знает. И это знание было опаснее любой твари из Скверны.

И пока они бежали навстречу новой угрозе, навстречу рёву и лязгу начинающейся битвы, Марк поймал себя на мысли, что наблюдает за тем, как она движется — с грацией и яростью, её тело, такое стройное и смертоносное, было идеальным инструментом для этого мира. И мысль о том, что он единственный, кто видел ту, сломанную и беззащитную, кто держал в руках ключ к её крепости, заставила его сжать топор так, что костяшки побелели, а по спине пробежал холодок сладостного предвкушения.

Она была его. Не в романтичном смысле. В смысле трофея. Его самой ценной, самой желанной добычей. Самым сложным и потому самым желанным призом. И он не успокоится, пока не возьмёт своё. Пока не заставит эту ледяную королеву признать его своим победителем. И не только на словах.