Гримуар Скверны

Глава 30. Ночь у костра

Тени сгущались быстрее, чем они рассчитывали. Скверна с наступлением ночи не просто темнела — она густела, становилась осязаемой, как будто сам воздух превращался в чёрную, вязкую патоку, наполненную шепотом невидимых существ. Продолжать путь было равносильно самоубийству.

Их маленький отряд замер у развилки. Менее раненые бойцы Горна, с мрачными лицами, посмотрели на Марка.

— Кратчайший путь. Понимaeшь? Он может не выдержать, — один из них кивнул на своего товарища, которого несли на импровизированных носилках, лицо которого уже покрывала синеватая плёнка.

Марк молча кивнул. Выбора не было.

— Встреча в «Улье». Осторожнее.

Они разделились. Теперь он и Алиса были одни, затерянные в быстро темнеющем мире, где каждый шорох отдавался эхом в напряжённой тишине. Давление одиночества было иным — не пугающим, а... интимным. Они были двумя последними людьми на планете, запертыми в одном кошмаре.

Укрытием стал небольшая пещера, скрытая завесой колючей, неестественно синей растительности, похожей на окаменевшие нервные окончания. Марк сидел у входа, прислонившись к шершавому камню. Рана на руке пылала огнём, который, казалось, лизал его кости, несмотря на введённый антидот. Каждое движение, каждый вздох отзывался тупой, пульсирующей болью — навязчивым напоминанием об их месте в этой экосистеме. Он смотрел в наступающую темноту, где шевелились и сливались тени, и чувствовал, как знакомый, уродливо-родной гнев поднимается в нём — гнев на собственную уязвимость, на предательскую слабость плоти, на этот проклятый, живой мир, который отторгал их, как тело отторгает чужеродный имплант.

Алиса развела у задней стены грота небольшой, почти бесдымный костер из сухих, ломких корений, найденных у входа. Пламя, чахлое и нервное, отбрасывало тревожные, пляшущие тени на её лицо, подчёркивая синяки под глазами и тонкую линию сжатых губ.

— Дай руку, — сказала она, не глядя на него, её голос был низким и лишённым прежней ледяной отстранённости. Это был приказ, но приказ врача, а не надзирателя.

Он, преодолевая волну тошноты от боли, медленно перебрался к костру, протянув ей поврежденную руку. Она размотала старую, пропитанную сукровицей и грязью повязку. Картина была неприглядной: кожа вокруг рваной раны была воспалённой, багровой, с мраморным рисунком чёрных прожилок, ползущих вверх по предплечью. Яд медленно отступал под натиском антидота, но битва была далека от завершения, и её исход висел на волоске.

Она обработала рану последним запасом антисептика — её движения были резкими, экономичными, без намёка на нежность. Но и без прежней, отталкивающей холодности. Это была необходимая работа, которую нужно было сделать хорошо. Рутина выживания.

— Ещё немного, и нейротоксин достиг бы нервных узлов. Ты мог бы потерять не просто кисть, а всю руку, — констатировала она, её голос был ровным, но в его монотонности слышалось нечто новое — не отстранённость, а сдержанная, профессиональная озабоченность. Забота о функциональности союзника.

— Мелочи, — хрипло усмехнулся он, но усмешка получилась кривой, больше похожей на оскал боли. — В коллекцию.

Она не ответила, завязывая тугой, точный узел на свежей повязке. Атмосфера в гроте стояла густая, насыщенная невысказанными словами, тяжёлая, как влажное одеяло. Их недавний разговор о природе «Теты», их взаимное признание в падении — всё это висело между ними, как незримая, но прочная паутина.

— Ты был прав, — тихо сказала она, отрывая лишний край бинта. Голос её был тише треска огня. — Там, в ангаре. Не поддаваться ярости. Не отвечать агрессией на агрессию. Это был... единственный верный ход. Единственно возможная тактика.

Он взглянул на нее, удивленный. Не самим словом — он знал, что был прав, — а его тоном. В нем не было долга или формальности, не было снисхождения. Было чистое, почти уважительное признание.

— Пришлось, — буркнул он, отводя взгляд на своё забинтованное предплечье. — Иначе бы мы лишились полезных боевых единиц.

— Именно, — ее голос прозвучал твердо, обретая привычную интеллектуальную хватку. — «Пришлось». Раньше ты не задумывался. Раньше твоя ярость была твоим единственным инструментом, и ты не видел разницы между молотком и скальпелем. Ты ломал всё, что вызывало дискомфорт. Сегодня... сегодня ты контролировал её. Не подавил, а направил. И ты научился в ней работать, как в токсичной среде. Это... прогресс. Эволюция.

Он фыркнул, но не стал спорить. В ее словах, как ни крути, была горькая правда. Раньше боль и гнев были для него топливом, слепой разрушительной силой. Сегодня они стали угрозой, которую нужно было обуздать, проанализировать, как поведение противника на поле боя, чтобы выжить. Он всё ещё был оружием, но теперь он начинал понимать прицел.

Она протянула ему кусок пресного концентрата. Их пальцы ненадолго встретились в пространстве между ними. Ее прикосновение было прохладным и сухим. Он не отдернул руку, позволив этому мимолётному контакту состояться. Это был ещё один мост, перекинутый через пропасть их общего прошлого.

Ночь тянулась медленно, как смола. Боль в руке была навязчивым, пульсирующим фоном, не дававшим Марку погрузиться в забытье. Он сидел, прислонившись к стене, и наблюдал, как Алиса напротив, подтянув колени к подбородку, смотрела в потухающие угли костра. Её профиль в этом дрожащем свете казался нереально хрупким, высеченным из кости усталости.

Вдруг, после особенно глубокого вздоха, он почувствовал, как её плечо, одетое в грубую ткань куртки, мягко коснулось его плеча. Легко, почти случайно, будто от тяжести век. Она не отодвинулась. Не замерла. Она просто осталась там, и это отсутствие движения было красноречивее любых слов. Он тоже не сдвинулся с места, позволив тяжести её тела немного лечь на него.

Это не было объятием. Не было примирением. Это было просто... тепло. Первоначальное, животное тепло другого живого существа в леденящем, безразличном холоде Скверны. Тепло, которое говорило:

«Ты не один. Я здесь».

Он повернул голову, и его дыхание спуталось с её дыханием. Она смотрела на него, и в её глазах, отражённых пламенем, не было ни прежнего вызова, ни страха, ни даже анализа. Была лишь та же, знакомая до боли усталость, и в глубине — тихое, вопрошающее ожидание. Воздух в гроте сгустился, стал тягучим и плотным, наполненным биением двух сердец.

Он медленно, давая ей все шансы отстраниться, оттолкнуть его, поднес свою здоровую руку к ее лицу. Тыльной стороной пальцев, шершавых и исцарапанных, он коснулся ее щеки. Кожа под его прикосновением оказалась неожиданно мягкой. Она закрыла глаза, и легкий, сдавленный вздох вырвался из ее слегка приоткрытых губ. Это был не протест.

Это был сигнал. Молчаливый и однозначный.

Он наклонился, и их губы встретились. Не в яростном, разрушительном поцелуе, как тогда, в гневе и отчаянии. Этот поцелуй был медленным, вопрошающим, почти нерешительным. Исследующим границы дозволенного, ища, но не требуя. И она ответила ему с той же неспешной, серьёзной отдачей, её пальцы осторожно вплелись в его спутанные волосы, не притягивая, а просто удерживая, фиксируя этот момент.

Он отступил, его дыхание стало глубже, грудь вздымалась чаще. В призрачном свете догорающего костра он видел каждую черту её лица — тонкие морщинки у глаз, лёгкую дрожь век, влажный блеск губ.

— Алиса... — его голос сорвался, став хриплым, разбитым шёпотом, в котором тонули года невысказанных мыслей. — То, что было тогда... Я... — Он замолчал, подбирая слова, которые никогда не произносил, слова, которые жгли его изнутри сильнее любого яда. — Я был мудаком. Опустившимся, конченым мудаком. Я перешёл всё, что можно. Я... я не знаю, как это исправить. Не знаю, можно ли вообще что-то исправить после такого. Но я хочу, чтобы ты знала. Я сожалею. Не потому что «пришлось», не потому что это невыгодно. А потому что это был самый подлый, самый низкий и чудовищный поступок в моей жизни. И я буду помнить твой взгляд. Всегда. Он выжжен у меня в мозгу.

Он говорил, глядя прямо на неё, не отводя глаз, не пытаясь смягчить или оправдать. В его взгляде не было ничего, кроме голой, неприкрытой боли и стыда, которые он наконец позволил себе выставить напоказ.

Алиса молчала несколько секунд, её лицо было серьёзным маской, но в глазах плавали сложные, быстрые тени. Затем она мягко, почти невесомо, положила ладонь ему на щёку, её пальцы коснулись кожи рядом с его губами.

— Знаю, — прошептала она, и в этом одном слове было прощение? Нет, не прощение. Принятие. Факт. — Я вижу. И я... я здесь. До сих пор. Со с тобой. Со всеми нашими демонами. И я так устала…

Этих слов было достаточно. Они были тяжёлыми, как гири, и в то же время снимали невыносимую тяжесть. Он опустил голову, чтобы прильнуть губами к её шее, к тому месту, где под кожей отдавался ровный, живой пульс. Она откинула голову, обнажая уязвимое горло, и тихий, прерывистый стон вырвался из неё, когда его язык провёл по чувствительной коже у ключицы. Его руки скользнули под её куртку, и она помогла ему снять её, затем свою, движения их были неловкими, но синхронными. Одежда, грубая и пропахшая потом, страхом и пылью, медленно, с шелестом, образовала груду на каменном полу грота.

Он уложил её на разостланную плащ-палатку, его движения были неторопливыми, почти ритуальными, лишёнными прежней торопливой жадности. Его рана ныла тупым, огненным шаром, но он игнорировал боль, всё его внимание, каждая фибра его существа было приковано к ней. К тому, как её грудь поднимается в такт учащённому дыханию, как зрачки расширились в полумраке, поглощая свет и отражая крошечные язычки пламени. Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, скользнули по её талии, ощущая тонкий мышечный корсет, по рёбрам, ладонью обняли небольшую, упругую грудь, чувствуя, как под его прикосновением напрягается, каменеет её сосок.

Он опустился между её ног, его руки легли на её бёдра, мягко, но с несокрушимой уверенностью раздвигая их. Он смотрел на неё, встречая её взгляд, и видел в нём не стыд, не покорность, а молчаливое, полное доверия разрешение и острое, жгучее любопытство. Его дыхание, горячее и прерывистое, веером коснулось самой сокровенной, беззащитной части её тела.

Затем он склонился к ней.

Первый прикосновение его языка заставило всё её тело содрогнуться, как от удара током. Её пальцы впились в грубую ткань плащ-палатки, костяшки побелели. Но он не торопился. Он изучал её, как исследуют неизвестную, драгоценную территорию, находя каждую складку, каждую тайную точку, заставляющую её вздрагивать и издавать сдавленные, прерывистые звуки, похожие на рыдания. Его язык был настойчивым, но не грубым, движущимся с мерным, гипнотическим ритмом, который постепенно, неумолимо растворял последние остатки её ментального контроля, все её защиты. Он чувствовал её вкус — солоноватый, дикий, совершенно чуждый и в то же время бесконечно желанный, чувствовал, как всё её тело постепенно наливается тяжёлым, томным жаром, как мышцы внутренней поверхности бёдер начинают мелко, непроизвольно дрожать.

Она не пыталась больше сдержать стоны. Они были тихими, хриплыми, вырывающимися помимо её воли, и каждый из них был капитуляцией, признанием его власти над её плотью в этот миг. Её бёдра начали двигаться в унисон с ним, её руки потянулись к его голове, не толкая, а прижимая его ближе, глубже. Мир сузился до треска костра, до тяжёлого запаха их тел — пота, кожи, возбуждения, — до нарастающего, невыносимого, сладостного напряжения в её низу живота, которое сжималось в тугой, раскалённый узел.

Когда она достигла пика, её крик был беззвучным — лишь резкий, короткий выдох, будто из неё вырвали душу, и судорожное, дугообразное выгибание всего тела, застывшее на мгновение в немом экстазе. Он не останавливался, продлевая её оргазм мягкими, ласкающими движениями, пока её тело не обмякло, дрожа мелкими судорогами от пережитых ощущений, а её пальцы бессильно разжались в его волосах.

Только тогда он поднялся над ней, его лицо было серьёзным, взгляд — тёмным, тяжёлым и полным какого-то нового, незнакомого ей благоговения. Он вошёл в неё медленно, с бесконечным терпением, давая её телу принять его, привыкнуть к каждому сантиметру, к ощущению заполненности. Не было спешки, не было животной, ослепляющей страсти, которую они знали прежде. Были только глубокие, размеренные, почти что церемонные движения, в которых была не ярость, а нечто гораздо более ценное и хрупкое — потребность в близости, в подтверждении жизни перед лицом смерти, в отчаянном, физическом единении. Он чувствовал каждое её внутреннее движение, каждое пульсирующее сжатие её мышц, и это сводило его с ума, это было больнее и слаще любой боли.

Она обвила его ногами, притягивая его глубже, её руки скользнули по его вспотевшей, могучей спине, инстинктивно избегая забинтованной раны. Они двигались вместе, найдя свой, ни на что не похожий ритм, их дыхание смешалось в едином порыве, их взгляды были прикованы друг к другу. В её глазах, тёмных и бездонных, он видел не боль, не использование, не покорность. Он видел то же самое отчаянное, обоюдное признание — признание в том, что в этом аду, созданном из боли, они нашли друг в друге не врага, не трофей, а единственное возможное пристанище. Он наклонился, прижавшись лбом к её лбу, его шёпот был горячим, прерывистым и абсолютно искренним: «Ты так прекрасна... Ты так чертовски... ценна...»

Его кульминация настигла его с тихим, сдавленным стоном, который он приглушил, прижавшись лицом к её шее, впиваясь губами в её кожу. Они замерли, их тела все еще соединены, тяжело дыша, сердцебиение одного отдаваясь в груди другого.

Он осторожно, почти с нежностью, отделился от нее и лег рядом, на спину, уставившись в тёмный свод грота. Она повернулась к нему, положив голову ему на здоровое плечо, её дыхание постепенно выравнивалось. Его рука, сильная и тяжёлая, обвила её, прижимая к себе, не как собственность, а как самое хрупкое и важное, что у него осталось.

Никто не говорил ни слова. Никаких признаний в любви, которые были бы кощунством в этом месте. Никаких обещаний на будущее, которого могло и не быть. Было лишь немое соглашение, запечатанное теплом их тел, тихим, умирающим треском огня и сокрушительной тяжестью совместно пережитого опыта — боли, ненависти, падения и этого странного, нового начала, — который связал их теперь прочнее любых клятв.