Гримуар Скверны

Глава 15. Хрупкое перемирие

Боль стала их единственным общим языком, грубым и безграмотным, но понятным без перевода. Он не нуждался в словах, существовал в синкопах учащённого пульса, в спазмах мышц и в липком, холодном поту, что покрывал их кожу. Яд кристальных скорпионов был особенным. Он не просто жёг тело лихорадкой, а вплетался в сознание тонкими, ядовитыми нитями. В бреду Алисе казалось, что её мысли кристаллизуются и рассыпаются с тихим, ледяным хрустом. Марк же видел вспышки — обрывки чужих воспоминаний, может, самой Скверны: искривлённые пейзажи, невыносимый гул и чувство всепоглощающего, древнего голода.

Следующие два дня они провели в этом аду, раскалённые и потные, в углу барака, который стал их временным пристанищем. Граница, которую Марк мысленно провёл между их постелями, стёрлась в кошмарных видениях. Они просыпались от собственных стонов, и в полубреду, в липком от пота мраке, им казалось, что рядом стонет не враг, а единственный человек, понимающий эту боль, единственное живое существо во всём этом аду, чьё дыхание совпадает с твоим.

На третий день жар спал, отступив, как прилив, и оставив после себя слабость, схожую с похмельем после тяжёлого наркотика, и странную, зыбкую ясность. Сознание возвращалось обрывками, как будто мозг, отравленный ядом, теперь заново собирал себя по кускам. Алиса первой открыла глаза. Веки были тяжёлыми, будто присыпанными пеплом. Первое, что она увидела — сидящую у её постели фигуру Марка. Он не спал. Он смотрел на неё, и в его тёмных, обведённых фиолетовыми тенями глазах не было привычной насмешки или злобы. Была усталость, въевшаяся в самое нутро, в каждую черту его лица. И та самая, невысказанная тяжесть и каменный груз общего греха выживания, который теперь усугубился этим совместным страданием.

— Ты... как? — его голос был хриплым, пропитавшимся дымом, бессонницей и двумя днями молчания.

Она попыталась сесть, и её тело отозвалось протестующей болью в каждом мускуле, напоминая о том, как близко она была к тому, чтобы всё это потерять.

— Жива, — коротко ответила она, и это было самым главным, единственным, что имело значение в этих стенах. Потом, сделав маленькую паузу, добавила: — Спасибо. За то, что не ушёл.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие, как чужие. Она никогда не благодарила его. Он никогда не делал ничего, что заслуживало бы благодарности. До этого проклятого места. Благодарность здесь была опаснее проклятия, она открывала дверь туда, куда им обоим было страшно заглядывать.

Он фыркнул, отводя взгляд, сосредоточив его на трещине в глинобитном полу, будто в ней была заключена вся мудрость мира.

— Не за что. Сказал же — не моё правило бросать своих. — Он замолчал, и в тишине зазвучало невысказанное: «

Даже если эти «свои» — стервозная сука, которая довела тебя до ручки».

Потом он грубо, почти яростно, добавил, возвращаясь к привычной роли: — Хотя, честно говоря, в твоём положении... с таким упругим задом... наверное, нашлось бы много желающих тебя прикрыть. Жаль, кроме меня, рядом никого не оказалось.

Алиса не нашлась что ответить на эту похабщину, смешанную с неожиданной прямотой. Раньше такие слова заставили бы её взорваться. Сейчас же она услышала за ними что-то иное — смущение, попытку отгородиться, вернуть всё на привычные, безопасные рельсы вражды. Она лишь покачала головой, и уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

Он встал и принёс ей кружку с мутной водой. Простой, практичный жест. Не рыцарский, но заботливый. Их пальцы ненадолго встретились, когда она брала кружку. Кожа его руки была шершавой, в царапинах. Она не отдернула руку. Он не стал задерживать прикосновение, но его взгляд на мгновение зацепился за её пальцы, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, почти недоумённое, прежде чем он снова нахмурился и отошёл.

Их выздоровление стало временем хрупкого, молчаливого перемирия. Они всё так же редко разговаривали, но их диалоги потеряли ядовитые шипы. Теперь это были короткие, деловые реплики, обмен кодами выживания в этом новом, негласном альянсе.

— Есть.

— Вода.

— Горн собирает отряд на разведку. Говорит, твари активизировались.

Однажды, когда они сидели, восстанавливая силы, Алиса, глядя в потолок, задала вопрос, который давно её мучил.

— Почему остальные не используют свои навыки так, как мы? Я видела, как они дерутся. Это просто... физическая сила, ловкость. Никаких «Смертельных бросков» или «Ярости Титана». И откуда здесь, в этой аномалии, берутся ресурсы? Дерево, металл... И можно ли вообще как-то связаться с внешним миром?

Марк пожал плечами, поморщившись от боли в заживающей ране.

— Хрен его знает. Наверное, системой это предусмотрено. Как в играх — ресурсы респавнятся для геймплея. А со скиллами... — он задумался. — Может, они просто боятся. Или не умеют. Или цена за их использование слишком высока. Нам у сторожил надо спрашивать, у тех, кто давно тут. Они, наверное, знают больше. — Он посмотрел на неё. — Может, стоит рискнуть? Отправиться на разведку, поискать ответы, а не сидеть в этой каменной коробке?

Алиса покачала головой, её лицо было серьёзным.

— Пока что здесь, в лагере, шанс выжить выше. Мы ещё слишком слабы. И слишком мало знаем. Выйти за стены сейчас — это самоубийство.

Он не стал спорить, лишь кивнул. Впервые её осторожность не вызвала у него раздражения, а показалась разумной.

Они научились понимать друг друга без слов. Он видел, как она морщится, делая слишком резкое движение, и молча пододвигал ей опору. Она замечала, как он инстинктивно ищет её взгляд, входя в незнакомое помещение, и коротким кивком подтверждала:

«Я здесь, всё в порядке»

Это было страшнее любой ссоры — эта молчаливая координация, выросшая на дрожжах взаимного спасения. Это было признанием, что они — часть одной системы, где поломка одного ведёт к гибели другого.

Однажды вечером, сидя у общего костра, они услышали, как один из ветеранов, старый рубака со шрамом через пустой глаз, рассказывал кому-то о «Певце Бездны» — не как о суеверии, а как о реальной силе, что искажает разум и насылает кошмары, что шепчет из самых тёмных углов сознания, пока не останется лишь пустота.

Алиса, не глядя на Марка, тихо сказала, почти шёпотом:

— Элиас не врал. Это... реально.

— Похоже, что да, — так же тихо отозвался он, и его плечо на сантиметр приблизилось к её плечу, будто для защиты от этого леденящего знания, от той тьмы, что жила теперь и в них самих. — Это объясняет те голоса... на окраинах сознания.

Это было всё. Но в этом простом согласии, в этом признании общей уязвимости перед чем-то большим, чем твари, было больше доверия, чем во всех их прошлых словесных баталиях. Они больше не были одиноки в своём знании. Их двое.

Именно в эти дни Марк с отвращением и ужасом осознал, что его желание к ней стало ещё острее и извращённее. Раньше оно было простым, почти животным — прижать, взять, заставить замолчать этот ядовитый рот, доказать своё превосходство. Теперь же оно усложнилось, стало опаснее. Его тянуло не только к её телу, к тому, как её штаны облегали её стройные бёдра, когда она наклонялась, но и к этой новой, хрупкой тишине между ними. Ему хотелось не просто обладать, а... что? Защищать? Быть рядом? Слышать, как она тихо ругается во сне, и знать, что это он — причина этого сна, что её кошмары — это и его кошмары?

«Чёрт, да ты совсем ебанулся, — пронеслось у него в голове с ясностью, рождённой болезнью. —

Она тебя на нож хочет посадить, а ты тут о какой-то... защите думаешь».

Но это не помогало. Он ловил себя на том, что наблюдает, как огонь играет в её рыжих волосах, как она чуть склоняет голову, обдумывая очередной маршрут, как её губы шевелятся, когда она о чём-то молча размышляет. И его сердце сжималось от странного, непривычного чувства, в котором злость и желание смешивались с чем-то тревожным и тёплым, как тот самый ожог от скверны — болезненно, но даруя силу. Он ненавидел эту слабость. И боялся её.

Однажды ночью она проснулась от кошмара — не о тварях, а о падении в пустоту, о том, что её никто не поймает, что она летит в никуда, и с каждым метром от неё отваливаются куски памяти, личности, самой сути. Она резко села на постели, сердце бешено колотилось, выстукивая ритм паники. И увидела, что он не спит. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на неё через темноту, и в его взгляде не было вопроса. Было понимание, как будто он только что вернулся из того же самого места, из той же бездны.

— Всё нормально, — тихо сказал он. Не «заткнись», не «что ты опять разоралась». А «всё нормально». И в этой простоте, в этой тихой констатации факта, была странная, почти невыносимая нежность, которой между ними никогда не должно было быть.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово, комок стоял в горле. Она снова легла, повернувшись к нему спиной. Но на этот раз его присутствие за спиной не было угрозой. Оно было... надёжным. Щитом. Твёрдой скалой в этом безумном падении. И это было самой опасной иллюзией из всех, потому что она так отчаянно хотела в неё верить.

Утром они снова были немного другими. Молчаливыми, но не враждебными. Осторожными, но не закрытыми. Между ними повисло невысказанное, обжигающее знание: они видели друг друга без масок, уязвимыми, отравленными, обезумевшими от страха, и не воспользовались этим. Не нанесли удар. В мире, построенном на законе «убей или будь убит», это было чудом. Или страшной ошибкой.

Их перемирие было хрупким, как первый лёд. Любое неверное слово, любой резкий жест могли его разбить, и тогда они утонули бы в ледяной воде старой ненависти. Они оба это знали. Он знал, что однажды снова сорвётся на похабную шутку, чтобы проверить границы, чтобы оттолкнуть эту слабость, которую она в нём рождала. Она знала, что однажды снова вонзит в него слова, как отточенный клинок, чтобы защитить свои рубежи, чтобы напомнить себе и ему, кто они друг для друга. Но пока что это хрупкое перемирие было всем, что у них было. И в аду «Гримуара», где каждый выдох мог стать последним, даже такая обманчивая, шаткая надежда на то, что ты не один, казалась бесценным даром. Она была первым проблеском чего-то человеческого в мире, созданном для страдания. И оба боялись, что этот проблеск окажется всего лишь очередной, самой жестокой иллюзией, которую приготовила для них Скверна.