Гримуар Скверны

Глава 16. Яд и нектар

Их хрупкое перемирие продлилось ровно до того вечера, когда один из выживших, бывший химик-органик с трясущимися руками и безумным блеском в глазах, торжественно выставил на общий стол глиняный, засаленный пальцами, кувшин.

— Самогон, — хрипло ухмыльнулся он, и его улыбка была похожа на оскал. — Из тех самых галлюциногенных грибов. Очистил, как мог. Смерть или кайф. Кто смелый?

Алиса, воспользовавшись моментом, пока Марк с кем-то спорил, подсела к химику.

— Слушай, я хотела спросить... Ресурсы. Откуда они здесь? Дерево, металл... Это же аномалия.

Химик, который представился Лексом, безумно ухмыльнулся.

— Милочка, а кто его знает. Что-то мир производит сам — эти грибы, слизь, скверну. Что-то... было тут всегда. Как будто декорации. Камни, песок... Я не задумывался. Не до того. Выжить надо.

— А навыки? — не отступала Алиса. — Почему никто не использует свои способности? Я видела, как вы сражаетесь. Только сила и ловкость.

Лицо Лекса сразу помрачнело. Он нервно облизал губы.

— А с ними, милочка, связываться — последнее дело. Каждый раз, как используешь эту... дрянь, ты немножко сходишь с ума. Отдаёшь кусочек себя. Сначала кайфуешь от силы, а потом ловишь себя на мысли, что не помнишь, как звали мать. Или что готов съесть палец, лишь бы почувствовать вкус. Они стирают тебя. Делают ближе к... нему. Мы здесь стараемся выживать по-тихому. По-человечески. Насколько это возможно.

— А что происходит, когда кто-то умирает? — тихо спросила Алиса.

— Исчезает, — Лекс мрачно хмыкнул. — Тело... растворяется. Становится частью Скверны. Туман, слизь... Иногда кажется, что в лишайниках на стенах проступают знакомые лица. Хочешь узнать наверняка — придётся умереть. Не советую.

— А «Эгида»? Вы что-нибудь слышали о них? Может, попытки связи были?

Лекс посмотрел на неё своими безумными глазами, и в них на мгновение мелькнуло что-то пустое, запрограммированное.

— «Эгида»... — он повторил слово, будто впервые слыша его. — Странное слово. Не помню, чтобы такое было...

От его уклончивого ответа, от этого внезапного отсутствия любопытства, по спине Алисы пробежали мурашки.

«Он ненастоящий, — пронеслось у неё в голове. — Часть декораций. Система вставила его сюда, чтобы заполнить пустоту.»

Вслух она ничего не сказала, лишь поблагодарила и отошла, сжавшись от холода, исходящего не от стен, а изнутри.

«Улей» жил по законам короткой, отчаянной передышки между кошмарами. Алкоголь, даже отравленный и безумный, был здесь священным даром, кратким отпуском из ада. Марк, не глядя на Алису, с нарочитой бравадой взял две порции и, подойдя к их углу, с силой поставил одну перед ней. Брызги липкой, мутной, пахнущей ацетоном жидкости упали на её руку.

— Выпей. Расслабься, а то треснешь скоро от натуги, как пересушенная ветка, — его голос был нарочито грубым, маской, под которой пряталась неуверенность.

— Ты первый, — парировала она, с отвращением отодвигая кружку. — Я не доверяю твоему химику. А тебе — тем более.

— Трусиха. Всегда за своим аналитическим забором сидишь. Боишься потерять контроль, да?

— Реалистка. В отличие от тебя, я не нуждаюсь в химическом допинге, чтобы чувствовать себя живой.

В итоге они выпили одновременно, с вызовом глядя друг другу в глаза, как два дуэлянта перед выстрелом. Жидкость обожгла горло, оставив послевкусие грязи, металла и чего-то невыразимо горького. Но через несколько минут по телу разлилась волна неестественного, сонного тепла, словно изнутри подкладывали ватные одеяла. Острые углы мира сгладились, а тихий, вечный гул тревоги в голове сменился навязчивым, пульсирующим жужжанием, глушившим голос разума.

Кто-то завёл колонку — хриплый, надтреснутый рок, звучавший кощунственно жизненно среди этого ужаса. Несколько парней из отряда Сайласа начали отрываться у костра, их движения были резкими, агрессивными, попыткой выплеснуть ярость в танце.

Марк, под действием дурмана, вдруг встал и протянул Алисе руку. В его глазах плясали озорные, опасные искры.

— Пошли. Разомнём кости, а то закиснем.

— Ты с ума сошёл? — она смотрела на его руку, как на змею.

— Абсолютно. Здесь иначе нельзя. Или ты боишься, что твоё идеальное равновесие пострадает? — его ухмылка была вызывающей.

Что-то в ней дрогнуло. Усталость, напряжение, грибной дурман. Она с ненавистью к себе самой положила свою руку в его. Он рванул её в центр импровизированного танцпола. Сначала она деревянно перебирала ногами, пытаясь сохранить дистанцию и контроль. Но ритм, адреналин и алкоголь делали своё дело. Скоро её тело начало двигаться само, некрасиво, отчаянно, сбрасывая сковывающие оковы страха. Она зажмурилась, позволяя звукам и хаосу поглотить себя.

Марк танцевал рядом, его движения были мощными, почти звериными, полными грубой силы. Он не пытался её касаться, но его присутствие было осязаемым, магнитным. Их тела, не соприкасаясь, вели немой диалог — вызов, принятый и отзеркаленный. В какой-то момент, когда музыка достигла крещендо, они оказались лицом к лицу. Дыхание спёрло, груди вздымались, пот стекал по вискам. Мир сузился до этого пятачка, до его тёмных, горящих глаз, в которых плясали отблески костра.

Он медленно, будто давая ей время отпрянуть, приблизил лицо. Она застыла, парализованная. Его губы были в сантиметре от её, она чувствовала исходящее от него пьяное, тёплое дыхание, смешанное с запахом самогона и пота. В глазах у него читался не вопрос, а утверждение. Время остановилось.

И тут она резко отшатнулась, как от удара током. Магия момента рухнула. Она, тяжело дыша, сгорая от стыда и ярости, выбежала из круга танцующих, оставив его одного. Марк усмехнулся ей вслед.

Немного позже, под действием этого пьяного дурмана, разъедавшего защитные барьеры, они все же заговорили. Сначала — о стратегии, о Сайласе, их голоса звучали приглушённо, будто из-за толстого стекла. Потом — о реальном мире. Их диалоги, ещё сохраняя шипы, стали странно, пугающе откровенными.

— Сайлас... Он не просто властолюбец, — промелькнула у неё мысль. — Он фанатик. Он не хочет просто править «Ульем». Он верит в свою философию, в этот новый миропорядок, который он строит здесь, в аду. И это делает его в тысячу раз опаснее. Фанатика не остановить угрозой или переговорами. Его можно только оградить от общества.

— А помнишь свой первый стрим? — вдруг спросил Марк, развалившись на своей постели и наблюдая, как она сидит, поджав ноги, у стены, её силуэт казался ему сейчас не раздражающим, а загадочным.

— Помню. Набрала семь зрителей. Пять из них были ботами, — она неожиданно фыркнула. Звук был почти что смехом, неотёсанным и настоящим. — А ты?

— Залил хайлайт с пьяной драки после турнира. Весь в синяках и с разбитой губой орал в камеру, как я всех уничтожил. Закрыли на месяц, зато подписчиков как дерьма после фастфуда. Они это обожают — когда ты опускаешься на их уровень.

Они переглянулись. И впервые за всё время в этом взгляде не было ненависти. Было странное, пьяное признание:

«мы оба были клоунами в том цирке. Мы продавали частички своей души за лайки и донаты.»

Ещё глоток. Ожог в горле, туман в голове. Ещё порция ядовитой искренности.

— А твои... — начала Алиса, заплетающимся языком, взгляд её стал остекленевшим, уставшим от постоянной борьбы. — Родители. Богатые. Они... они хоть раз говорили, что гордятся тобой? Не деньгами, не победами... а просто тобой? Тем, кто ты есть, когда никто не смотрит?

Марк мрачно хохотнул, и этот звук был похож на лай раненого зверя.

— Гордость? Мой отец считает, что единственное достойное занятие для мужчины — делать деньги. Всё остальное — для лузеров. Он до сих пор бухтит, что я «промотал талант на ерунду». А ты? Бабушка... она хоть понимала, чем ты занимаешься?

Алиса покачала головой, её рыжие волосы рассыпались по плечам, и в этом жесте была беззащитность, которую она никогда бы не позволила себе трезвой.

— Она называла это «играть в компьютер». Говорила: «Алисита, найди себе настоящего парня, а не призраков в этой коробке»...

Она замолчала, уставившись в пустоту. Грибной дурман размотал её защиту до конца, обнажив старую, незаживающую рану.

— Настоящего парня, — тихо, почти для себя, повторила она. И добавила, с горькой, сломанной усмешкой: — Как будто это так просто. Стоило только захотеть. Особенно когда все парни в твоей жизни... либо пиксели на экране, либо придурки, которые боятся умной девушки. А бабушка всё спрашивала: «Когда же ты, наконец,..» Да когда угодно, просто... — она махнула рукой, и голос её сорвался, став тонким и надтреснутым. — Просто ни один из них не был... тем самым. Никто даже близко не подошёл. Все хотели либо тело, либо стримершу «Лисёнку». А просто Алису... никто. Никто и никогда.

Она умолкла, осознав, что сказала слишком много. Слишком. Она выдала ему своё самое уязвимое место, вложила в его руки отточенный кинжал. Но было поздно. Слова, как ядовитый дым, уже висели в воздухе.

Тишина повисла густая, липкая, насыщенная смыслом. Глаза Марка, до этого мутные от опьянения, вдруг прояснились, в них вспыхнул холодный, острый, хищный интерес, как у зверя, учуявшего кровь. Он медленно, словно боясь спугнуть добычу, приподнялся на локте.

— Постой, — его голос стал тихим, сиплым и опасным. — Ты хочешь сказать... что все эти твои королевские позы, этот взгляд свысока, эта маска неприступной сучки... это всё на самом деле... фарс? Величайший обман? Ты, с твоими данными, с твоей внешностью... ты даже не...

Алиса попыталась собраться, отстраниться, сделать своё лицо каменным, но волна дурмана и собственного непроизвольного, предательского признания сковала её.

— Я не понимаю, о чём ты. Отстань.

— О, ты прекрасно понимаешь, — он подался вперёд, и его тень, искажённая мерцающим светом, накрыла её, запах грибного перегара и его собственный, животный, смешались в удушливый коктейль. — Ты только что призналась, что за всей этой холодной интеллектуальной ширмой... скрывается маленькая, испуганная девочка. Которая в свои двадцать с лишним... — он сделал театральную паузу, —...так и не познала, что такое мужчина. Настоящий мужчина. Не виртуальный, а из плоти и крови. Ты даже не знаешь, как это — когда тебя хотят. По-настоящему. До дрожи в коленях и до потери сознания.

— Заткнись, Марк.

— О нет, нет, нет, — его лицо расплылось в ядовитой, торжествующей ухмылке, обнажая зубы. — Это же гениально! Лисёнка-недотрога! Королева арены, которая на самом деле даже не знает, как это — когда тебя трогает мужчина. Когда он срывает с тебя всю эту шелуху умных слов и остаётся только кожа, дрожь и животный страх. Или... желание?

— Я сказала, заткнись! — она вскочила, но её качнуло, мир поплыл, и она была жалка и беззащитна в своей пьяной, отчаянной ярости.

Он поднялся, возвышаясь над ней, наслаждаясь её унижением, впитывая каждую её эмоцию, как нектар. Каждая его насмешка была ударом хлыста, бившим по больному.

— Вот откуда все эти комплексы! Вся эта ярость! Ты просто злишься на весь мир, потому что он тебя не хочет! А ты так хочешь, чтобы хотели! И ты боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная и неопытная! Он увидит не «Лисёнку», а просто Алису — закомплексованную дуру, которая боится собственной тени! Так ведь, принцесса?

— Тварь! — её голос сорвался на визг, пронзительный и полный такой ненависти, что, казалось, воздух затрещал. Она замахнулась, чтобы ударить его, вложить в удар всю свою ярость и боль, но он легко, почти играючи, поймал её запястье. Его хватка была обжигающей, железной.

— Расслабься, — он прошипел, притягивая её так близко, что она чувствовала его пьяное, горячее дыхание на своём лице, запах самогона и мужского пота. — Может, я тебя научу? А? Покажу, что все твои книжные фантазии — дерьмо по сравнению с тем, как это бывает на самом деле? Грубо, больно, грязно и без всяких там чувств. Как и всё в этом мире. Как раз для тебя.

В её глазах, широко распахнутых от ужаса и ярости, стояли слёзы унижения и бессилия. Она вырвалась, кожа на запястье горела, и отшатнулась, спотыкаясь о край постели.

— Никогда! — выкрикнула она, и в её голосе звенели слёзы. — Лучше я умру здесь, в этой яме, лучше меня сожрут твари, чем допущу, чтобы такое животное, как ты, ко мне прикоснулось! Ты для меня — грязь! И всегда ей будешь! Ты слышишь? ГРЯЗЬ!

Она повернулась и почти побежала к выходу, пошатываясь и натыкаясь на чужие постели, оставив его одного в звенящей тишине, пропитанной ядом их ссоры.

Марк тяжело опустился на постель. Ядовитая ухмылка всё ещё не сходила с его лица, но теперь она была напряжённой, натянутой, как маска. Он выиграл этот раунд. Унизил её, поставил на место, воткнул лицом в её же уязвимость. Он должен был чувствовать триумф. Почему же тогда в груди была пустота?

Но в глубине души, под слоями злорадства и гнева, копошилось что-то иное. Что-то тёмное и обжигающе-приятное, как порез лезвием. Факт её невинности, который он только что вырвал у неё с мясом, не оскорблял его. Наоборот. Он зажигал в нём примитивный, первобытный азарт охотника, нашедшего самую ценную и неприкосновенную добычу.

И тут воспоминание ударило его с новой силой, отозвавшись в висках пьяной, унизительной пульсацией.

Воспоминание. 8 месяцев до попадания в игру.

Он увидел её клип — не проходимость, а аналитический разбор его же провальной дуэли. Она говорила чётко, холодно, с убийственной иронией разбирая каждую его ошибку. И он, чёрт возьми, не мог оторваться. Она была великолепна в своей ярости. Эта холодная сила, этот ум, сверкающий, как отточенная сталь. Ни одна девушка из его окружения — пустые, пахнущие деньгами куклы, искавшие его из-за статуса, — не могла сравниться с этим вулканом под снегом, с этой опасностью и силой.

Он, Марк «Мракос», известный своим «не ловлю муз», написал ей в личные сообщения. Набрал и стёр десять вариантов — от наглых до подобострастных. В итоге отправил коротко и, как ему казалось, уверенно: «Привет. Ты интересная. Давай встретимся, когда буду в твоём городе. Покажу, что в жизни я куда опаснее, чем на арене».

Ответ пришёл почти мгновенно. Не в личке. Она вскрыла его сообщение в прямом эфире, перед двадцатью пятью тысячами зрителей.

На её лице играла та самая, леденящая улыбка, что сводила с ума его фанатов и бесила его.

— О, ребята, смотрите-ка, — её голос был сладким, как цианистый мёд, — Мракос решил, что его примитивные инстинкты — это предложение, от которого нельзя отказаться. Милый, — она смерила экран взглядом, от которого у него похолодела кровь и сжались кулаки, — твои потные попытки кокетства вызывают не желание, а приступ гастрита. Иди потренируйся лучше, а то на арене ты как тот же щенок — много лаешь, но кусаешься смешно. Не позорься. И не пиши мне больше. Мусор я выношу по утрам.

Грохот смеха в чате. Десятки тысяч повторов. Мемы. Его имя, ставшее синонимом неудачника, которого «Лисёнка послала в игнор в прямом эфире».

Унижение было сокрушительным. Он стал посмешищем. И за той яростью, которую он тогда излил на трекер и монитор, скрывалось самое поганое, самое жгучее — осознание, что она ему правда нравилась. А она его отшвырнула, как мусор. Как назойливого таракана.

Воспоминание отступило, оставив во рту вкус пепла и той самой, старой, непереваренной ярости. Он снова увидел её — ту, холодную и недосягаемую стерву с экрана, сделавшую его всеобщим посмешищем.

И теперь эта самая стерва была здесь. Рядом. Уязвимая. Напуганная. И невинная. Та самая, что смеялась над ним, оказалась хрупкой и нетронутой.

Мысль о том, что он мог бы быть первым... Единственным. Тот, кто не просто прикоснется, а сломает, осквернит эту холодную неприступность, оставив на её коже свои синяки и на её душе — свой шрам, заставил его кровь бежать быстрее, наполняя животным, тёмным жаром. Это была бы месть. Самая сладкая. Месть за то унижение, за тот смех, за ту боль, что он тогда почувствовал.

«Никогда?

— мысленно повторил он её же слова, и его губы растянулись в новом, беззвучном оскале, полном мрачной, непоколебимой решимости. —

Ты ошибаешься, Лисичка. Ты уже была ко мне несправедлива однажды. Второй раз я не позволю. Мы ещё посмотрим, кто кого здесь сломает. Кто кого доведёт до того, чтобы молить о прикосновении.»

Он с наслаждением представил её — не ту холодную стерву, что издевалась над ним на стримах, а ту, что только что сбежала от него, униженная и дрожащая. Невинную. Ничью. Его.

И мысль о том, что он мог бы быть первым... Единственным. Тот, кто сорвёт с неё эту маску раз и навсегда, оставив на её коже свои синяки и на её душе — свой шрам, заставил его кровь бежать быстрее, а сердце биться с низким, угрожающим стуком.

«Никогда?

— мысленно повторил он её же слова, и его губы растянулись в новом, беззвучном оскале. —

Мы ещё посмотрим. Мы ещё посмотрим. Ты будешь моей. Не как фанатка. Не как поклонница. А как трофей. Как доказательство того, что даже королева — всего лишь женщина. И у неё есть свои слабости. И теперь я знаю, какая твоя.»

Он лёг, закрыл глаза, и перед ним проплыло её лицо — искажённое от ненависти, с влажными, сияющими от ярости глазами. Это было прекраснее любой её победы. Потому что это была его победа. Потому что впервые он видел её по-настоящему. Без масок. И это зрелище было пьянее любого самогона. И это было только начало. Начало долгой, жестокой охоты.