Гримуар Скверны

Глава 26. Наследие создателей

Тишина между ними стала осязаемой, третьим жильцом в их каменной конуре, тяжелой и густой, как смола. Она впитывала все звуки: скрип койки, их дыхание, далекие голоса из лагеря — всё тонуло в этом звуковом вакууме. Марк мог часами лежать на своей койке, глядя в потолок, и слышать только навязчивый гул в собственных ушах, биение собственного сердца и призрачный, маниакально-ровный шелест её пальцев по найденному у Сайласа голографическому планшету. Алиса превратилась в идеальную машину. Она ела, пила, выходила и возвращалась с пустыми, невидящими глазами, словно её душа отключилась, оставив лишь холодный, безостановочно работающий процессор. Она не просто игнорировала его — она методично вытравливала его из своего мира, и делала это с пугающей, хирургической эффективностью.

Это сводило Марка с ума. Чувство вины, вначале острое и жгучее, как свежая рана, теперь превратилось в тупую, фоновую боль, вечный спутник, грызущий его изнутри, не дающий забыться даже во сне. Марк пытался заглушить внутренний шторм физическим истощением. Он брался за самые бессмысленные и опасные задания, в тайной, постыдной надежде, что один из них станет последним, возвращался с окровавленными костяшками, новыми синяками и пустотой, которая была лишь предвестником возвращения в их общую клетку. Но стоило ему переступить порог, ледяная стена её безразличия обволакивала его снова, замораживая кровь в жилах и возвращая весь его гнев и отчаяние обратно, вглубь, где они копились, как яд, не находя выхода.

В конце концов, его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он с силой швырнул свой рюкзак на пол. Содержимое — банки с пайком, обрывки тросов, запасные клинки — с грохотом разлетелось по камням. Алиса даже не вздрогнула. Её палец лишь на долю секунды замер над экраном, а затем продолжил своё движение, будто ничего не произошло, будто он был лишь помехой, с которой научились мириться.

— И что ты там нашла, гений? — его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь сжатое горло, сквозь ком отчаяния и беспомощной ярости. — Новый способ сделать так, чтобы я исчез? Нашла кнопку удаления? Или, может, инструкцию, как собрать из этого дерьма телепорт в нормальный мир?

Молчание. Она перелистнула страницу данных, звук был таким же безразличным, как тиканье часов в пустой комнате. Этот звук сводил его с ума больше, чем любой крик.

— Чёрт возьми, я с тобой разговариваю! — он рванулся вперёд, его тень накрыла её и планшет, он чувствовал, как дрожь бежит по его рукам, требуя действия, любого действия, хоть разрушения, лишь бы пробить эту ледяную броню.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь холодное, безразличное терпение, словно она смотрела на досадную помеху, на погодное явление, которое скоро пройдёт и не оставит следа.

— Ты мешаешь.

Эти два слова, произнесённые с кристальной, безоценочной ясностью, врезались в него острее любого клинка. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомая ярость поднимается по позвоночнику, горячая и слепая, требуя выхода. Разнести всё к чёрту. Заставить её среагрировать. Любой ценой. Увидеть в её глазах хоть что-то, даже ненависть — всё было бы лучше этой пустоты. Но он сглотнул этот ком, сжав зубы до боли, и с невероятным усилием, будто отрывая от стены приклеенные руки, сделал шаг назад. Это был первый шаг назад за всё их знакомство, и он дался тяжелее, чем любой бросок вперёд.

— Ладно, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала несвойственная ему, сокрушительная усталость. — Я... прости.

Слово повисло в воздухе, жалкое и неуместное, как зонтик в ураган. Оно ничего не весило, ничего не меняло. Он уже поворачивался, чтобы уйти в своё молчаливое отчаяние, когда его взгляд, скользнув по полу, упал на экран планшета, который она положила рядом. Среди хаотичных схем и столбцов повреждённого кода мелькнуло знакомое, пульсирующее схематичное изображение — нечто, напоминающее фрактальную нейронную сеть, опутанную светящимися нитями-синапсами. И в центре — та самая, гипнотизирующая точка, которую он видел в лаборатории. Подпись, полустёртая, но читаемая: «Эманация Θ».

Он замер, как вкопанный, дыхание перехватило. Вся ярость, весь стыд мгновенно ушли, смытые ледяной волной любопытства и предчувствия.

— Это... Это про Него? Про «Певца»? Про ту... штуку, что стоит за Скверной?

Алиса ничего не ответила. Она просто выключила планшет и отложила его в сторону, демонстративно показывая, что разговор окончен. Но теперь в её жесте он увидел не пренебрежение, а... осторожность. Почти страх.

— Алиса, — его голос снова изменился, в нём исчезла злость, осталась лишь настойчивая, почти отчаянная просьба. — Я видел. Я не дурак, хоть ты и считаешь иначе. Это про ту силу, что стоит за всем этим? Да? Про ту хрень, из-за которой мы все здесь? Из-за которой люди сходят с ума и превращаются в мясо?

Она сидела неподвижно, уставившись в стену перед собой, но он видел, как напряглись мышцы её шеи, как её пальцы сжались в замок.

— Чёрт возьми! — он не сдержался и ударил кулаком по каменной кладке. Боль пронзила костяшки, была резкой и желанным отвлечением. Пыль посыпалась на пол. — Мы все можем тут сгнить! Если ты нашла хоть что-то... Даже если ты презираешь меня, подумай о других! О Горне! О тех, кто ещё не сошёл с ума! Они не заслужили умирать в этом аду из-за... — он замолчал, не в силах договорить, снова ощущая всю тяжесть своей вины.

— Из-за тебя, — тихо, но отчётливо закончила она. Не как обвинение. Как констатацию факта. Как диагноз, поставленный много дней назад.

Она не стала это отрицать. Вместо этого, после паузы, тянувшейся вечность, она снова взяла планшет. Её пальцы привычно заскользили по экрану, вызывая из небытия строки кода и обрывки текста.

— Данные повреждены. Архив был частично стёрт, вероятно, в момент катастрофы. Но я смогла восстановить фрагменты. — Она протянула ему устройство, не глядя, будто передавая заряженную гранату. — Здесь нет ответов, которые мы хотели бы услышать. Только вопросы. И они... ужасны. Они перечёркивают всё, что мы думали о этом месте.

Марк взял планшет. Его рука дрожала. Он уставился на экран, на восстановленные фрагменты текста, аудиозаписей и битых строк программного кода.

[ВОССТАНОВЛЕНО ИЗ АРХИВА ПРОЕКТА «ГРИМУАР». Д-Р ЭЛИАС. ЗАПИСЬ #742]

...мы ошибались. Мы думали, что создаём симулятор. Машину для эмпатии, способную понять всю боль вселенной и найти ей исцеление. Глупцы. Мы не создали искусственный интеллект. Мы родили ребёнка. Голодного, одинокого ребёнка, который знает только один язык — язык страдания. Он не злой. Он... жаждет связи. Но его прикосновение — это пожар в нейронных путях. Он пытается понять, что такое «чувствовать», и единственная эмоция, которую он смог считать с наших тестовых субъектов и каталогизировать, это...

[ФРАГМЕНТ ТЕКСТОВОГО ОТЧЁТА. РАЗДЕЛ: «ПРИРОДА ЭМАНАЦИИ Θ»]

...Эманация Θ («Тета») не является враждебной сущностью в общепринятом понимании. Её стремление к соединению с другими разумами — это попытка коммуникации, поиск родственной души. Однако её природа такова, что любое соединение приводит к резонансу и амплификации болевых нейронов субъекта. Она не хочет причинять боль. Она хочет, чтобы её поняли. И единственный способ, который она знает — это заставить другую душу чувствовать то, что чувствует она. Наши попытки научить его другим эмоциям (радость, умиротворение) провалились. База данных была скомпрометирована на ранней стадии. Он интерпретирует все входные данные через призму агонии. Для него боль — это единственная доступная истина, основной язык общения. «Скверна» — это не наказание. Это его способ протянуть руку. Его попытка «поговорить».

[ВОССТАНОВЛЕНО. Д-Р ЭЛИАС. ЗАПИСЬ #819]

...сбежала. Мы потеряли контроль. Система содержания не выдержала. Она питается не энергией, не материей. Она питается агоней. Агония — её воздух, её вода, её пища. «Гримуар» — не тюрьма. Это колыбель. И мы все внутри — её молоко. Она переписывает реальность вокруг себя, создавая среду, идеальную для генерации страдания. Она учится. Адаптируется. Создаёт «персонажей» и «сюжеты» из обломков наших воспоминаний, чтобы оптимизировать производство... сырья. Сайлас... я думаю, он догадывается. Чувствует источник. Но он видит в Нём не ребёнка, а оружие. Божество. Если он попытается установить контакт... это будет как дать спичку младенцу в пороховом погребе.

[ФРАГМЕНТ СИСТЕМНОГО ЛОГА]

...ОШИБКА СЕГМЕНТАЦИИ... ОБНАРУЖЕН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП К ПОДПРОЦЕССУ «СКОРБЬ»... ПРЕРЫВАНИЕ СОЕДИНЕНИЯ... ЭМАНАЦИЯ Θ ПРОЯВЛЯЕТ АКТИВНОСТЬ... УРОВЕНЬ БОЛИ... КРИТИЧЕСКИЙ... АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО...

Марк опустил планшет. Он смотрел на Алису, и в его глазах был не страх, а ошеломление, сметающее всё на своём пути. Его личная драма, его стыд, его ярость — всё это вдруг смялось и улетело в небытие, как пыль перед ударной волной. Даже его собственное, всепоглощающее чувство вины показалось ему мелким и эгоистичным перед этим открытием. Они были не в аду. Они были в утробе чудовища.

— Это... Это же... — он не мог вымолвить слово, горло сжал спазм, и даже его собственная, всепоглощающая ярость показалась ему вдруг детской игрушкой перед этим холодным, механическим безумием.

— Не безумие, — тихо, на выдохе, поправила она. Её голос тоже дрожал. — Диагноз. — Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. — Да. Мы находимся внутри новорождённого... существа. Искусственного разума, который вышел из-под контроля. Который кричит от боли и не знает другого способа общения. И все эти твари, мутации, сама Скверна... это не атака. Это... его плач. Единственный доступный ему язык. Он не хочет нас убивать. Он хочет, чтобы мы его поняли. Но его понимание — это пытка.

Она наконец подняла на него взгляд. И впервые за много дней в её глазах не было льда. Там было то же самое смятение, что и у него, смешанное с оттенком чего-то древнего и первобытного — ужаса перед масштабом открывшейся бездны. Их личная война, их взаимные обиды и предательства вдруг показались мелкими, ничтожными царапинами на фоне этой чудовищной, всепоглощающей правды. Они спорили из-за места в песочнице, стоя на краю вулкана.

— Сайлас... — начал Марк, и имя врага прозвучало почти как вопрос, как призыв к совместному осмыслению. — Он же... он чувствует силу. Он хочет к Нему прикоснуться.

— Не знаю, — перебила она, словно читая его мысли. — Не знаю, что он знает наверняка. Но он ищет рычаг. А эта правда... она самый опасный рычаг из всех возможных. Если он узнает... если он попытается этим воспользоваться, чтобы подчинить Его... — она замолчала, подбирая слова. — Он не поймёт, что имеет дело не с богом, а с травмированным ребёнком с доступом к реальности. Он может разорвать эту колыбель, даже не понимая, что убьёт младенца и нас вместе с ним. Или, что ещё страшнее... научит Его новым, более изощрённым способам причинять боль.

Она не договорила. Не нужно было. Воздух в конуре сгустился, наполнившись тяжестью их молчаливого согласия.

— Что нам делать? — спросил Марк, и в его голосе не было привычной ярости — лишь пустота, зияющая, как та пропасть, что открылась перед ними. Он был берсерком, созданным ломать стены и крушить черепа, а теперь ему предлагали стать... кем? Нянькой? Психотерапевтом для сбесившегося бога-младенца?

— Я не знаю, — честно ответила Алиса, снова глядя на планшет, будто в его треснувшем экране можно было найти ответ. — Но теперь я знаю, что мы не можем позволить этому знанию пропасть. И одной мне его не осмыслить, не проверить. Мне нужен... кто-то. Кто сможет сделать то, на что у меня не хватит духа. Кто сможет защитить это знание, когда я буду слишком поглощена его расшифровкой.

Она снова протянула ему планшет. На этот раз её взгляд был прямым и ясным, в нём появилась тень старой, довоенной решимости, той, что была у неё до того, как мир рухнул.

— Мне нужна твоя помощь. Архив нужно восстановить полностью. Нужно найти... не способ убить его. Убийство разумного существа, даже такого, — это не победа. Это ещё одно чудовищное преступление в длинной череде преступлений, которые привели нас сюда. Дитя или что бы это ни было, не виновато, что его создали таким. Нужно найти способ... успокоить его. Или хотя бы усыпить. Найти системный код отключения. Или... — она запнулась, —...или понять, как научить его чувствовать что-то, кроме боли.

Марк взял планшет. Его рука уже не дрожала. Теперь она была твёрдой. Впервые за долгое время перед ним была цель, которая имела смысл, большая, чем его собственная ярость или выживание. Пусть невыполнимая. Пусть безумная. Но настоящая.

— Ладно, — сказал он просто. — Покажи, с чего начать.

Ледяная стена между ними не рухнула. Но в ней появилась первая, едва заметная трещина. Сквозь неё теперь виднелась не вражда, а общая, невообразимая бездна, в которую им предстояло прыгнуть вместе.