Гримуар Скверны

Глава 18.1. Тишина между ударами сердца

Барак был пуст и погружён в гнетущую атмосферу, нарушаемую лишь редкими, приглушёнными за стеной шагами и отдалённым, как из другого измерения, хлопаньем дверей. Где-то шла жизнь «Улья», но здесь, в их углу, царил своеобразный вакуум после битвы. Воздух был густым от запаха пота, крови и сладковатого дыма от примитивной печки-буржуйки, на которой они иногда пытались подогреть свою скудную пайку.

Еда здесь была актом выживания, а не удовольствия. Безвкусные, серые концентраты в металлических тюбиках, похожие на зубную пасту с привкусом глины, или жесткие консервы с мясом неведомых тварей, которое приходилось долго жевать, словно резину. Даже процесс гигиены был унизительным ритуалом: принести воду из общего, вечно грязного бака, оттереть с кожи и брони засохшую слизь и кровь тряпкой, чувствуя, как въевшийся запах смерти становится частью тебя. Никакого душа, никакой горячей воды — только грубое механическое очищение, не способное смыть внутреннюю грязь.

Алиса сидела на своей жёсткой койке, поджав колени к подбородку, и смотрела в потолок, заляпанный чьими-то давно засохшими, тёмно-коричневыми брызгами крови и разводами грязи. Эти пятна складывались в уродливые узоры, похожие на карту её собственного смятения, её личной Скверны, проступающей сквозь тонкий шпон контроля.

Руки её всё ещё мелко дрожали — не от страха, а от выплеснувшегося и не нашедшего выхода адреналина, ядовитого коктейля из ярости, ужаса и чего-то третьего, чему она боялась дать имя. Перед глазами, словно выжженное на сетчатке, стояло его лицо. Истекающее кровью, с безумными, полными дикой боли и торжества глазами. И этот шёпот, обжигающий и ядовитый, как кислота:

«Врёшь. Вчерашняя ночь была приятнее».

Она закрыла глаза, прижавшись лбом к коленям, и её пронзила память. Острая, как клинок, и такая же нежеланная. Не та, что здесь, в этом аду, а другая. Из той, казавшейся теперь нереальной, прежней жизни.

«Полтора миллиона подписчиков, — пронеслось в голове с горькой иронией.

«Полтора миллиона пар глаз, следящих за каждым моим движением. И ни одной пары рук, которые могли бы меня поймать, если бы я упала».

Она солгала ему. Отчаянно, яростно солгала самой себе, выстраивая стену из презрения, чтобы скрыть паническое бегство. Но стены были ненадёжными. Они были построены на песке детских страхов и взрослых разочарований.

Воспоминания нахлынули, неспрошенные и яркие.

Свидание первое, «равноправное». Аспирант-философ, фанат её «интеллектуального контента». Говорил о Хайдеггере и деконструкции гендера. А когда принесли счёт, кропотливо подсчитал, сколько должна она за свой салат и фреш, пока она с ужасом смотрела на его кривые цифры, выведенные на салфетке. Он пришёл на свидание не с ней, а с образом «умной стримерши», и был разочарован, обнаружив, что она тоже ест и должна платить за это.

Свидание второе, «щедрое». Предприниматель, старше. Шикарный ресторан, дорогое вино. Взгляд, полный собственнического удовлетворения, когда официант поставил перед ней блюдо, которое она не выбирала. «Я лучше знаю, что тебе понравится, малышка». Всю ночь он говорил о своих связях, деньгах, машинах. Смотрел не в глаза, а на грудь. В конце, у её порога, попытался просунуть в карман её куртки пачку купюр. «На такси. Или на что захочешь». Как будто её время, её внимание, её возможное «да» — это товар с фиксированной ценой.

Свидание третье, «страстное». Коллега-геймер, фанат её игровых навыков. Всё свидание говорил только о мета-стратегиях и последних патчах. Потом, в машине, с влажными ладонями и тяжёлым дыханием, попытался залезть под юбу, бормоча что-то о том, какая она «горячая штучка» и что он «всегда этого хотел». Она вырвалась и ушла, чувствуя себя не человеком, а желанным аватаром, коллекционной карточкой.

Ни один из них не видел её. Алису. Ту, что боится тишины, что в детстве часами могла сидеть у окна, ждать, не зажгутся ли фары родительской машины, и строить планы, как будет вести себя «идеально», когда они вернутся. Ту, что засыпала под звуки телевизора, потому что голоса дикторов создавали иллюзию, что в доме кто-то есть.

Марк «Мракос» ей понравился. Сразу. Ошеломляюще, глупо и непреодолимо. Его дикая, неотёсанная энергия, его уверенность, граничащая с наглостью, эта первобытная, животная сила, исходившая от него даже через экран — всё это било по нервам, заставляя кровь бежать быстрее и сердце сжиматься в странном сладком ужасе. Он был полной противоположностью выстроенного ею мира. Он был хаосом, который она так тщательно изгоняла из своей жизни.

После того, как он написал ей в личные сообщения, у неё подскочил пульс. Глупый, девичий, предательский всплеск надежды, который она тут же попыталась задавить цинизмом.

«Очередной мажор, решивший поохотиться на стримершу», — твердила она себе, но пальцы сами листали его профили, выискивая новые фото и видео, вглядываясь в его улыбку, пытаясь найти в ней что-то настоящее, что-то, что оправдало бы этот внезапный, нелепый трепет.

А потом — паника. Острая, леденящая, парализующая. Его было слишком... много. Слишком яркий, слишком громкий, слишком опасный. Он был из другого мира — мира денег, хаоса, бесшабашности и той самой грубой мужской силы, которая одновременно и притягивала, и пугала до потери пульса. Он мог сломать её. Растоптать её хрупкую, как стекло, защиту, которую она выстраивала годами, с самого того дня, когда поняла, что самые страшные монстры — не под кроватью, а в тишине пустого дома.

Она вспомнила свой первый миллион просмотров. Триумф. Ликование. А потом ночь, когда она, проснувшись от кошмара, в полной тишине своего лофта поняла, что ей некому позвонить. Не потому что некого — были коллеги, пиарщики, виртуальные «друзья». А потому что некому. Ни одного человека, который бы взял трубку в три часа ночи не потому, что она «Лисёнка», а потому, что это Алиса, и ей плохо.

И её ответ в прямом эфире... это был не триумф. Это был акт панической самозащиты. Жестокий, превентивный удар. Унизить его, выставить посмешищем, чтобы он отстал. Чтобы заглушить эту дурацкую, неподконтрольную часть себя, которая смотрела на его сообщение и думала:

"А что, если?.. Что, если он правда другой? Что, если за всем этим шумом и бравадой скрывается кто-то, кто увидит не бренд, не образ, а... меня?"

Эта мысль была страшнее любого хейта. Потому что она вела к риску. А рисковать сердцем её научили больнее, чем рисковать виртуальной репутацией.

Теперь «что, если» стало её кошмарной, повседневной реальностью. И этот человек, которого она так панически боялась и который так удивительно, необъяснимо привлекал её, был здесь. Рядом. Дышал с ней одним спёртым воздухом. И он ненавидел её. По-настоящему, горячо и убедительно.

И самое ужасное, самое постыдное — эта ненависть, эта вечная война, начала будить в ней что-то ответное. Что-то тёмное, цепкое и пугающе живое. Когда он сегодня, с рыком, бросился под удар щупальца, подставив своё тело... она не почувствовала простого облегчения. Она почувствовала яростный, животный прилив чего-то горячего и липкого, схожего с тем чувством, когда она поглощала боль поверженных тварей. Не благодарности. Причастности. Связи. Чувства, что их жизни, их боли, их ярость сплелись в один тугой, неразрывный узел.

Он был ранен. Из-за неё. Его кровь пролилась за то, чтобы она жила. И часть её, та самая, которую она так старательно душила, снова запросила голоса, шепча на ухо: «Он рискнул собой. Для тебя. Не для «Лисёнки». Для тебя. Он видел смерть, летящую к тебе, и предпочёл получить её сам».

А потом он разрушил всё это, все эти надежды, хрупкие чувства, одним своим ядовитым шёпотом. Напомнив ей о её уязвимости. О её пьяном унижении. О том, что между ними нет и не может быть ничего, кроме этой токсичной, разрушительной игры.

По щеке скатилась предательская, горячая слеза. Она смахнула её с яростью, с какой смахивала кровь тварей с клинка после боя. Она не могла позволить себе это. Ни слезы, этой роскоши слабых, ни эту глупую, предательскую зарождающуюся привязанность к своему мучителю.

Он был прав — она боялась. Боялась до тошноты, до дрожи в коленях. Боялась, что когда он, наконец, прикоснётся к ней по-настоящему, без злости и насмешек, а с той самой, животной, неумолимой нежностью, что чудилась ей иногда в его взгляде, он увидит не «Лисёнку», не холодную, неуязвимую интеллектуалку, а просто Алису. Одинокую, испуганную девочку, которая так отчаянно, так панически хочет, чтобы её кто-то захотел. Не тело, не образ, не ум — а её. Всю. Со всеми страхами, трещинами и этой вечной, леденящей пустотой внутри, что осталась от родителей, от тишины в большой квартире, от миллионов просмотров, которые не могли обнять.

И он, видя это, обладая этим знанием, использовал бы это против неё. Разорвал бы её на части. Как он это и делал. Потому что такова их природа. Хищник и добыча. Даже если добыча начала по какой-то невероятной, извращённой причине жаждать зубов хищника, потому что даже боль от его укуса была бы доказательством того, что она существует, что она реальна, что кто-то, наконец, обратил на неё по-настоящему пристальное внимание.

Она обняла себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь, становившуюся всё сильнее. Вокруг было тихо. Слишком тихо. И в этой давящей, абсолютной тишине, между ударами её собственного, испуганного сердца, она с ужасом, с отвращением к самой себе, признавала правду: её чистая, простая ненависть к Марку медленно, неумолимо превращалась во что-то гораздо более опасное, сложное и неизбежное. Во что-то, что могло сломать её куда вернее, чем любой щупалец твари. И это пугало её куда больше, чем все монстры Скверны, вместе взятые. Потому что эта битва шла внутри. И проиграть в ней, сдаться этому тёплому, липкому, ядовитому чувству, означало потерять себя окончательно. Остаться той самой девочкой в пустой квартире, только теперь — навсегда.