Гримуар Скверны

Глава 35. Жертва

Внутри Института царил хаос, материализованный в камне, свете и самой ткани реальности. Каждый шаг отдавался эхом в искажённом пространстве, где стены извивались как живые внутренности, обнажая пульсирующие багровые вены. Воздух был густым до желеобразности, насыщенным вибрацией вселенского страдания, которая входила в резонанс с костным мозгом.

«Так вот как выглядит агония бога», — промелькнуло в сознании Алисы, пока они пробирались к центральному залу. Её аналитический ум, всегда искавший закономерности, теперь с трудом обрабатывал эту какофонию распада.

В центре, на пьедестале из сплавленного металла, стоял Сайлас. Его фигура была размыта багровым сиянием, исходящим от гигантского пульсирующего кокона под сводом.

— БОЛЬШЕ НЕ РАБ! Я — ГОЛОС! Я — ВОЛЯ! — орал Сайлас, его тело корчилось в мучительном экстазе.

Волна чистой агонии ударила по ним. Бойцы Горна падали на колени. Мэйра отступила, побелев. Даже Марк почувствовал, как его ярость обратилась против него.

Но Алиса стояла неподвижно. «Он не удерживает. Он резонирует. Две боли, усиливающие друг друга до точки разрыва».

— Он не повелитель, — её голос прорезал гул. — Он катализатор. Он убьёт пациента, поглотив его в своих муках.

Сайлас издал звук, между смехом и хрипом:

— ГОВОРИ, НАСЕКОМОЕ! СКОРО ТВОИ СЛОВА СТАНУТ ЧАСТЬЮ МОЕГО КРИКА!

Марк сделал шаг вперёд, сжимая топор.

— Нет! — её рука схватила его за запястье. «Прямая атака — это тоже энергия. Боль. Ярость. Он использует всё как топливо». — Есть только один способ разорвать петлю.

В её глазах он прочитал ответ. «Нет. Только не это. Не ты».

— Алиса, нет... — в его голосе была молитва.

«Он хочет, чтобы его услышали. Что ж, я дам ему связь. Но не ту, которую он ждёт».

— Он жаждет связи, — сказала она неожиданно спокойно. — Чтобы его боль признали. Я дам ему это.

Она отпустила его руку. В этом жесте была такая окончательность, что у него перехватило дыхание.

— АЛИСА!

Она обернулась на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое — отблеск той девушки у костра.

— Иногда чтобы исцелить, — сказала она, — нужно перестать бояться боли. Нужно впустить её. И переработать.

...И она побежала. Не в атаку. А прямо в эпицентр, навстречу багровому свету, что бил из кокона «Певца» и пронизывал Сайласа. В последний миг, перед тем как сияние поглотило её, в её сознании, уже готовом к самоуничтожению, вспыхнула одна-единственная, простая и ясная мысль, не связанная с тактикой или расчётом. Мысль, обращённая к нему, к Марку, была короткой и безоговорочной:

«Прости». И затем — решимость, холодная и чистая, как лезвие.

— НЕТ! ОНА МОЯ! МОЯ БОЛЬ! МОЁ ТОПЛИВО! — закричал Сайлас, чувствуя, как его связь с «Певцом» дрогнула от этого необъяснимого, иррационального поступка.

Багровый луч, который он направлял, устремился к ней, чтобы стереть, поглотить, ассимилировать. Но Алиса не увернулась. Она вскинула руки, не для защиты, а в жесте странного, трагического приятия, словно раскрывая объятия надвигающейся буре. И её сознание, отточенное, сложное, полное противоречий, встретило этот слепой, ненасытный поток голода.

Это был не бой. Это была жертва. Полная и безоговорочная капитуляция.

Первым пришло физическое ощущение — не боль, а всепоглощающее давление, словно её сдавили в тисках самой реальности. Кости затрещали, лёгкие сплющились, выжимая воздух беззвучным криком. Но она не сопротивлялась. Она приняла это.

«Да. Вот он. Вес чужого страдания. Прими его».

Затем хлынули воспоминания. Не упорядоченные, как в её архивах, а хаотичным, сокрушительным вихрем. Но Алиса не пыталась их упорядочить или отсечь. Она наблюдала, пропуская их через себя, с тем самым холодным, клиническим смирением, которое когда-то было её щитом, а теперь стало инструментом жертвоприношения.

Вот она, пятилетняя, заливается смехом, катаясь на плечах у отца, и запах его одеколона смешивается с запахом осенних листьев. Яркая, острая, как вспышка, радость.

ОНА ПРЕКРАСНА, — прошептала она в глубине своего разума, отдавая эту эмоцию, эту чистую, незамутнённую частицу себя слепому божеству.

А вот ледяная пустота квартиры после того звонка о самолёте. Она стоит посреди гостиной, и тишина в ней гудит, как в раковине. Она не плачет. Она просто вычисляет вероятность ошибки, сбоя в системе, и не находит ответа. Горький, металлический привкус бессилия.

И ЭТО ВОЗЬМИ. ЭТУ ПУСТОТУ.

Первый стрим, миллионы глаз на неё, восторженные комментарии, ощущение власти и контроля. Сладкое, опьяняющее.

И ЭТО ТЕБЕ. МОЮ ГОРДОСТЬ.

Его пальцы, грубые и сильные, впиваются ей в запястье в тёмном углу барака. Запах его пота, крови, её собственного страха. Унизительная, всепоглощающая ярость. Желание разорвать, уничтожить.

ВОТ. САМАЯ ТЁМНАЯ ЧАСТЬ МЕНЯ. ВОЗЬМИ И ЕЁ.

И... тепло. Неожиданное, чуждое. Его спина, закрывающая её от твари. Его рука, протягивающая банку с едой. Молчаливая договорённость у костра. Трещина в её ледяной крепости, и странное, щемящее чувство, которого она так боялась.

И ЭТО... ДАЖЕ ЭТО. ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО У МЕНЯ ОСТАЛОСЬ. ВОЗЬМИ ВСЁ.

Она не просто отдавала боль. Она отдавала всё. Весь спектр. Весь свой жизненный опыт, всю палитру чувств — от самых светлых до самых тёмных. Она предлагала «Певцу» не простой, удобоперевариваемый сигнал страдания, а невероятно сложный, насыщенный и противоречивый код человеческой души.

Это было слишком чужеродно, слишком сложно, слишком... живо. Кокон «Певца», привыкший к монотонному гулу боли, содрогнулся в чудовищном, эпилептическом спазме, как организм, которому в кровь влили не яд, а хаотичный, неконтролируемый вирус жизни. Связь с Сайласом, державшаяся на единой, простой и мощной частоте взаимного усиления страдания, не выдержала этого какофонического взрыва сложности. Она разорвалась с оглушительным, беззвучным для ушей, но сокрушительным для разума хлопком.

Сайлас, лишённый подпитки и раздавленный обратной волной метафизического шока, рухнул. Его тело, бывшее всего лишь проводником, начало мгновенно чернеть, обугливаться и рассыпаться в пепел, унесённый искажённым воздухом.

Алиса стояла несколько секунд, неподвижная, как статуя, всё ещё окружённая угасающим багровым свечением. Внутри неё была пустота. Абсолютная. Тихая. Она выполнила свою задачу. Самую важную. Логический финал. Она отдала все данные. Все переменные. Всю себя.

Затем её колени, больше не держимые ни волей, ни страхом, ни даже инстинктом самосохранения, медленно подогнулись, и она безвольно опустилась на пол, как тряпичная кукла.

Марк, не помня себя, бросился к ней, камни пола уходя из-под ног. Он подхватил её, прижимая к своей броне, ощущая пугающую лёгкость и безжизненность её тела.

— Алиса! Алиса, смотри на меня! — он тряс её за плечи, его голос был хриплым от ужаса, в нём не осталось ни капли его привычной ярости, лишь голая, детская паника. — Всё кончено! Держись! Всё позади!

Она медленно, будто с огромным усилием, повернула голову. Её глаза были чистыми, без единой кровинки, и абсолютно пустыми. В них не было ни боли, ни страха, ни ненависти, ни узнавания. Они были как два полированных изумруда, за которыми — лишь тишина выжженной земли.

— Кто... — её губы едва шевельнулись, голос был тихим, без интонации, как у ребёнка, только что родившегося на свет и ещё не познавшего мира. —...ты?

Эти два слова ударили его с такой силой, что всё внутри замерло и обратилось в лёд. Весь ад, через который они прошли, вся их ярость, вся их странная, извращённая связь, всё, что начинало прорастать сквозь трещины в асфальте их душ — всё это было стёрто. Белым шумом небытия.

— Я... — он попытался найти воздух, но лёгкие не слушались. — Марк. Мы... мы вместе. Мы... — он не мог подобрать слов.

«Мы ненавидели друг друга. Мы спасали друг друга. Мы уничтожали друг друга. Мы были всем, что у друг друга было. Я только начал... понимать. Чувствовать».

Она моргнула, медленно и осознанно, и продолжила смотреть на него тем же пустым, безразличным взглядом. В её молчании, в этой совершенной тишине её души, был страшный, нечеловеческий покой того, кто отдал всё и больше не несёт в себе ни памяти, ни боли, ни тяжести прошлого. Она пожертвовала не просто жизнью. Она принесла в жертву саму себя — свой разум, свою память, свою личность. Ценой всей своей души она дала «Певцу» глоток чего-то, что не было болью, и этот глоток оказался для него губительнее любого яда.

И теперь она смотрела на него глазами незнакомки, и в этих глазах не было даже отблеска той Алисы, которую он когда-то знал. Той, что точила клинки с ледяным презрением, чей острый ум был грозным оружием, чья хрупкость пряталась за броней сарказма. Всё это было утрачено. Навсегда.

Он прижал её к себе, чувствуя, как что-то в его груди разрывается на тысячи острых, невыносимых осколков. Победа была одержана. Мир, возможно, спасён. Но цена... цена была выжжена в самом его сердце.