Золотарь. Путь со дна

Глава 8 Нюансы средневекового судопроизводства

Наверно, если б к ратуше я пришёл один, меня и на порог не пустили бы. Но я успел нагнать Прокопа, Томаша и Колара — ещё одного «мастера-говнаря» — конечно, же с Хавло во главе. И, пристроившись «для толпы», со всеми вместе попал внутрь.

Ратуша Радеборга уступала размерами только храму и, наверно, донжону замка, но тот был скрыт стеной, внутрь таких как я не пускали, так что сравнить размеры было сложно.

Заходили мы опять через узкую боковую дверь из проулка, а потом поднимались на второй этаж по узкой и крутой деревянной лестнице, скрипевшей под каждым шагом. Стены ратуши, сложенные из камня, изнутри были оштукатурены и выбелены известью.

На втором этаже мы сначала насквозь прошли несколько тесных комнаток в узкими окнами, заставленных шкафами из потемневшего дерева, а потом внезапно оказались перед высокими распахнутыми двустворчатыми дверьми в большое помещение, судя по всему — в большой зал, использующийся для различных заседаний и массовых сходок.

На взгляд, зал был метров восемь в длину и в ширину не меньше шести. Высокий! Потолок тут был метрах в четырёх, и представлял из себя мощные брёвна-балки, на которые сверху настелили доски. Люстр никаких не увидел, но пятна копоти вокруг частых металлических держателей, набитых на стены говорили или о факелах, или о каких-то светильниках, которыми зал освещался вечерами.

Сейчас свет лился из высоких, стрельчатых витражных окон с ажурными коваными переплётами.

На стене между окон, прямо напротив дверей, из которых я с глазел с любопытством, висели: большое деревянное распятие и, рядом, большой герб со львом на синем фоне и в короне. Лев, почему-то был двухвостый.

А под распятием и гербом высился длинный массивный стол, поднятый на возвышение.

Сейчас за столом сидело трое. Посредине, в кресле с высоченной спинкой явно местная «большая шишка» — немолодой мужик, статный, прямой как палка, с лицом, которое никак кроме «властное» не описать. В ухоженной короткой бородке — проседь. На голове — бархатная темно-зелёная шапочка, расшитая серебряной нитью. Одет в бархатное, тёмно-зелёное котарди с серебристой же шнуровкой.

По бокам от него сидела пара горожан пониже статусом, но тоже из состоятельных, и тоже привыкших распоряжаться. Даже никого не спрашивая, можно было догадаться сразу — кто здесь власть.

А перед столом стояли двое — уже знакомый мне мастер-башмачник Петер и ещё какой-то «добропорядочный», судя по добротной одежде.

Когда мы подошли, сидящий посредине «важный шишк» как раз говорил:

— Итак, по свидетельству досточтимых мастеров гильдии обувщиков, подтверждённых мнением уважаемых господ заседателей… — сидящие от него по бокам «уважаемые» тут же закивали, — … мы можем сделать вывод, что башмак, проданный мастером Петером достопочтенному горожанину Арно был сделан хорошо, но не рассчитан на работу в грязи. Однако, — говорящий поднял «перст указующий», — гарантия мастерства должна быть! Посему, приговариваю… — было видно, как стоящие перед столом Петер и, судя по всему, тот самый Арно «навострили уши», — … Мастер Петер вернёт горожанину Арно треть денег, что была уплачена за башмак!

— Да, пан бургомистр, — склонил голову Петер.

— Но я же купил два башмака! Зачем мне один? — попытался возмутиться второй, но вышедший откуда-то сбоку стражник сделал вполне понятный жест: «Проваливайте, нечего почтенную публику задерживать».

— Пан Богуслав, — повернул голову вправо бургомистр, — постановление напишешь, и мне на подпись. Кто-то ещё остался?

Сбоку от высокого стола виднелась небольшая конторка, стоящая прямо под окном, наверно чтоб светлее было. За ней я разглядел сгорбленную фигуру в тёмно-синей шерстяной котте, с беретом на голове и козлячей бородёнкой. Фигура сначала подслеповато вглядывалась, наверно в записи, что были перед ней — я конечно не видел, но происходящее угадывалось — а потом скрипучим голосом провозгласила:

— Достопочтенный пекарь Вилем, член гильдии пекарей обвиняет ночного вывозчика Прокопа из Славицы в том, что тот найдя его кошель, утаил десять грошей.

К этому моменту я, просочившись в зал, по стеночке через немногочисленных зрителей пробирался вперёд. На меня оглядывались, шикали, но я уже преодолел половину пути до стола, и поэтому слышал, как бургомистр негромко обратился к «заседателям»:

— Вывозчики? — лицо его перекосило брезгливостью. — Господа, увольте меня от них, а? Я и так себя неважно чувствую, а тут эти…

«Заседатели» согласно закивали гривами.

— Пусть пан рихтарж рассмотрит это дело, — тут же «порешал» бургомистр. Добавил: — а приговор я потом завизирую.

После чего величественно поднялся со своего места и вышел в боковую дверь.

На удивление, на добротных лавках со спинками, что занимали большую часть зала сидели не многие. И сейчас — Прокоп в сопровождении Хавло вышел перед столом, где в «главное» кресло уселся рихтарж, а Томаш и Колар, как и я подпёрли стенку сбоку.

С «потерпевшей стороны» присутствовали сам пекарь Вилем — невысокого роста мужичок лет под сорок, плотный, и хоть выступающего живота сквозь сидящее по фигуре котарди видно не было, но он производил впечатление упитанного, словно жир распределился по телу равномерно, не забыв отложиться на щеках и затылке.

Его поддерживал глава их невеликой гильдии — в Радеборге было 5 пекарей. Звали старосту пекарей не оригинально — Януш из Корчева.

Писарь Богуслав, скрипучим голосом огласил суть дела. Выходило что Прокоп, нашёл кошель, побоялся утаить его целиком и, вытащив оттуда десять грошей, вернул в ратушу. Пекарь же сразу пропажу не заметил, а когда к нему пришёл рихтарж, сунулся — оба-на! Точно! Потерял! И даже вспомнил, сколько там должно было быть денег.

— Признаёшь ли ты, Прокоп из Славицы, — сразу взял «быка за рога» председательствующий рихтарж, — что нашёл в… — я прикололся, как местный «шериф» подбирал синоним «сортиру», — на заднем дворе достопочтенного мастера Вилема кошель и утаил из него десять грошей?

— Как не признать? — «бык» и не стал «упираться рогом», — нашёл, Гроз… пан рихтарж, как есть нашёл.

— То есть, — влез без очереди пекарский староста, в отличие от Вилема мужик высокий, видный, щекастый, и с небольшим таким пузиком. — ты признаёшь что украл у нашего собрата деньги?

Красиво разводят, хмыкнул я.

— Да где шь я украл-то? Побойся Бога! — возмутился Прокоп.

— Как где? — передразнил его старший пекарь. — Пан рихтарж спросил: признаёшь что нашёл и взял?.. Так было, пан рихтарж? — он повернулся к председательствующему.

Получил милостивый кивок.

— Ну вот! — продолжил староста Януш. — А ты сказал: «Да, признаю!» Вот! — он победно развёл руками, — дело и разрешилось!

Прокоп опять захлопал глазами, а Хавло, который по идее должен был бы впрячься за Прокопа, как за члена гильдии, стоял, словно в рот набрал… соответствующей субстанции.

— И что там разрешилось? — не удержался я, и подал голос прямо от стенки, которую и подпирал плечом. — Вопроса было два. Прокоп утвердительно ответил лишь на первый. А если бы Прокопа спросили: Прокоп, — тут я выразительно посмотрел на наставника, — ты гро́ши из кошеля брал? Он бы ответил… Что Прокоп ты бы ответил?

— Да не брал я никаких грошей, вот вам крест святой! — и мой наставник широко перекрестился на распятие.

— Вот, видите… — начал было я, но оказался перебит рихтаржем.

— Стража! — он поморщился, и сделал жест рукой, словно выметая меня. — Выведите этого мальца из зала и посадите в свободную камеру.

На лицах пекарей, ранее злобно на меня позыркивающих, разлились радостные улыбки.

— Э-э-э… постойте ваша честь… Или пан рихтарж, — я отлип от стены и выставил перед собой руки, будто защищаясь, — простите, запамятовал, как надо верно обращаться… Так я ж свидетель! Я работаю с Прокопом. В тот день был с ним. И готов подтвердить, что мой наставник, никогда бы не взял ничьих денег.

— Ах, вот как, — злорадно ухмыльнулся рихтарж. — Тогда иди сюда, с места говорить воспрещается.

Я присоединился к Прокопу с Хавло.

С этого места нависающий над нами стол и видневшиеся над ним головы и плечи производили несколько иное впечатление. Тем более с этого ракурса герб и распятие оказались буквально по бокам головы рихтаржа, что наверно добавляло солидности для простых горожан.

— Так это значит ты, — строго посмотрел на меня рихтарж, — взял те десять грошей?

— Так. Стоп! — я опять вскинул руки. — Я, даже кошеля этого не видел. В глаза. Да и вообще, — позволил себе усмехнуться, — будь у меня десять грошей, ходил бы я в этих обносках?

Как по мне — аргумент никакой, но на рихтаржа подействовал, судя по тому, с каким задумчивым видом он меня разглядывал.

— Про кошель я узнал уже когда Прокоп понёс его в ратушу. Но! — я, так же как и бургомистр до этого поднял вверх указательный палец. — Я знаю Прокопа. Он — честный человек. И чужого не возьмёт! Но мне… — добавил поспешно, видя что рихтарж собирается что-то сказать, — любопытно. Как так получилось, что уважаемый пекарь, — я повернулся к истцу и даже полупоклон изобразил, — понял что потерял кошель только тогда, когда к нему пришли из ратуши с вопросом: «Не он ли потерял?»

Рихтарж перевёл внимательный взгляд на пекаря.

— А я-я-я… — потерялся на минуту пекарь, — не так часто и пользуюсь кошелём. Вот… Просто… просто мне не надо было…

— А скажите, пекарь Вилем, — опять влез я, — сколько у вас вообще кошелей?

— Так, малец, — поморщился рихтарж, — ты своё слово сказал, теперь помолчи.

Я изобразил, что закрываю свой рот на молнию… Сообразил, что жест этот в этом времени не поймут, и просто чуть отступил назад. Но не ушёл.

— Можешь ли ты, пекарь Вилем, — строго проговорил рихтарж, — доказать, что у тебя было тридцать грошей?

— Пан рихтарж, — влез староста Януш, — мастер Вилем — хороший пекарь. Хлеб из его пекарни пользуется хорошим спросом.

— Да, пан рихтарж, ещё ни разу не было, чтоб у меня оставался нераспроданный хлеб!

— Вот видите? — опять взял слово пекарский староста. — А это значит, что для уважаемого моего собрата по ремеслу, тридцать грошей — не такая уж и большая сумма. Не то, что… — он покосился в нашу сторону и недоговорил.

Вот ведь твари. И аргументация детская, типа — могло быть и всё! А ведь пекарь не купец, ему оборотные средства не нужны. Тем более такая сумма. Сомневаюсь, что тридцать грошей пекарь стал бы таскать с собой просто так. Скорее дома где-нибудь заныкал…

Мысли хороводом пронеслись через мою голову, но вякать не стал — и так хожу по краю. Но тут пекарь сам подкинул «дровишек в костёр»:

— Пан рихтарж, ну вы сами посудите. Если кошель быль найден у меня на дворе, то чей это кошель?

— Да чей угодно, — опять прорвало меня — меня ситуация забавляла, заставляя забывать об осторожности.

— И кто же мог… уронить кошель в… — староста-Януш так и не смог выговорить «сортир» или «яма», и обошёл умолчанием. — И потом не заявить о потере?

— Ну мало ли, — ухмыльнулся я. — Какой-нибудь купчина приходил… к жене пекаря, пока того дома не было. А когда спохватился, понял что предъявлять права будет как-то… не хорошо.

Мне тоже пришлось подбирать слова. Но выбирая попроще. А то, боюсь, могут не понять.

По залу прокатился смешок, и даже рихтарж сделал над собой усилие, не давая себе засмеяться. Но слезу ему утереть пришлось. А вот пекарь… Хм, да уж — после такого взгляда булочки у него лучше не покупать!

— Пацан, — всё ж не сдержался и прыснул рихтарж, — помолчи.

Я, опять жестами показал: молчу-молчу.

— Я могу поклясться на Библии, — выпятив жирненькую грудь и задрав нос к потолку, громогласно объявил пекарь, — что именно я уронил в выгребную яму кошелёк. И там было именно тридцать грошей!

Блин, для местных — аргумент серьёзнейший.

— Хорошо, — со всей серьёзностью сказал рихтарж, — я пошлю за отцом Холбой.

И на самом деле — отрядил для этого одного из стражников.

Ждали не долго — храм-то буквально в двух шагах.

Отец Холба появился в сопровождении служки — пацанчика чуть помладше меня. Пацан тащил раскладную подставку.

Самого священника я так близко видел впервые. Одет был в длинную, до пола тёмно-фиолетовую сутану, подпоясан кожаным шнурком без пряжки, а на груди — большой серебряный крест. Подстрижен очень коротко, но без тонзуры, волосы и средней длинны борода серебрились сединой. Ему было крепко за шестьдесят, но он хорошо держался.

Библию — здоровенную книгу с металлическими уголками, в украшенном переплёте со всем почтением возложили на эту подставку.

После чего пекарь встал на колени перед подставкой — прям на доски пола — и возложил обе руки на Библию

— Клянёшься ли ты, Вилем, сын Войцеха, член гильдии пекарей славного города Радеборга, перед святой книгой Божией, говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

Строгим, торжественным голосом возвестил рихтарж.

Пекарь задрал голову так, что глаза устремились куда-то в потолок, и забубнил:

— Клянусь этим святым Евангелием, что-то, что я сказал, — правда. Да помоги мне Бог!

А я смотрел ему в спину, почему-то перед мысленным взором видел его поросячьи глазки и думал: «Ладно я, дитя безбожного века, но ты то⁈ Ты же должен верить! Но на пиз… врёшь, прям на самой священной для тебя книге.»

— Да будет так, — проговорил рихтарж и добавил: — пан Богуслав, запишите, что пекарь Вилем принёс клятву на Евангелии.

— Что скажешь теперь, Прокоп? — нашёл взглядом рихтарж белого как мел моего наставника.

Что сказал Прокоп? А он тоже, захотел поклясться на Библии, что в том кошеле, что он нашёл было лишь двадцать грошей, и что он, не взяв ни одного, всё вернул в ратушу.

И поклялся!

— Кто-то один из них святотатствует, — чуть ли не выкрикнул один из заседателей — степенный мужчина под сорокет. Как удалось узнать — староста гильдии ткачей, и весьма уважаемый горожанин.

Честно говоря, мне надоело. Это ж какое-то представление, а не суд.

— Пан рихтарж, дозвольте? — и не дожидаясь разрешения я выступил чуть вперёд. — Послушайте, господа, то что мы с вами видели, это ж всё проясняет! Пан пекарь, — я повернулся к Вилему и обозначил что-то типа наклона головы, — поклялся что в его кошеле было тридцать монет… И мы не можем ему не верить, ибо была принесена клятва на святой книге.

Я на всякий случай перекрестился.

— Но и мастер Прокоп, уважаемый говн… ночной вывозчик, тоже поклялся, что нашёл кошель с двадцатью грошами. И это тоже правда!

Да уж, я видел что для Прокопа его клятва — это очень серьёзно. У него аж слёзы на глазах выступили от торжественности, когда произносил слова.

— Но как такое может быть? — спросил второй заседатель — крупный, дородный мужик с грубым лицом, глава гильдии плотников. — Или ты хочешь сказать, мальчик, что кто-то, за то время пока кошель был в выгребной яме вытащил оттуда деньги, но не все?..

— Нет, конечно, — я аж руками всплеснул. — Просто, пекарь потерял один кошель, а Прокоп нашёл другой. Делов-то!.. И как Прокоп найдёт кошель с тридцатью грошами, в сортире пана пекаря, то сразу же отдаст его хозяину. А это — чей-то другой кошель, не пана пекаря… ведь мы теперь знаем, что у пана пекаря там было тридцать… И, соответственно, кошель надо отдать нашедшему. То есть, — я картинно, всей рукой указал на Прокопа, — мастеру Прокопу из Славицы!

Наконец-то я был вознаграждён! Пекарь, рожа свинячья, вылупил глазёнки, открыл пасть и тщетно пытался что-то сказать. Но дыхания не хватало.

Его «подельник» — староста гильдии Януш смотрел на меня совсем по другому — серьёзно и задумчиво.

Но радовался я… и наверно Прокоп недолго.

— Тишина, — громко и грозно рыкнул рихтарж. — Слушайте приговор.

В зале тут же словно звук выключили.

— Суд, в моём лице постановляет. Признать Прокопа из Славицы не виновным в утаивании чужих денег. Признать, что кошель, что был им найден на заднем дворе мастера Вилема, это не кошель указанного Вилема. Чей это кошель, суд установить не смог, поэтому…

Ну⁈

— Данный кошель останется на хранении в ратуше. На срок до десяти дней. За это время потерявший его должен явиться, и при свидетелях заявить права на находку!

Ага, блин! Видел я, как тут клятвы приносят!

— Да ща полгорода сбежится, будут в грудь себя бить, что кошель — точно их… — не выдержав, довольно громко пробормотал я.

Рихтарж услышал, метнул в меня испепеляющий взгляд. Но стражу звать не стал.

— Каждый, кто заявит что кошель его, должен будет принести клятву на Евангелии, и привести доказательства того, что эти деньги у него были!

Да-да-да! Клятвы мы сейчас все видели…

— Пусть ещё кошель опишут. И в каких куп… в каких монетах там сумма… — буркнул я.

— И описать указанный кошель, чтоб суд смог удостовериться, что заявивший не врёт! — тут же добавил рихтарж. — А уличённый в лжесвидетельстве будет бит кнутом, как клятвопреступник!

Ну хоть что-то…

— Если же… По истечении десяти дней хозяин не объявится… Кошель будет возвращён нашедшему. С уплатой городской пошлины в казну… Пан Богуслав, вы всё записали?

— Да я… да я… — обрадованный Прокоп не находил слов от радости, — не только пошлину… я и на храм пожертвую…

Ты сначала пошлину оплати, подумал я невесело. А то и жертвовать-то будет нечего.

Вообще-то, думал я возвращаясь на выселок — надо было уже и к следующей смене готовится — по-хорошему, надо было ввести правило, что нашедший что-то ценное тут же зовёт стражу. Не трогая. Тогда и таких коллизий бы меньше возникало.

Но я, естественно, с подобными рацухами вылезать не стал. Ведь я, как раз, собирался поправить своё материальное состояние на подобных находках. Раз у Хавло это налаженный бизнес, значит находят они что-нибудь не так редко.

Полученные от Смила деньги я наконец-то припрятал. Не в шалаше, шалаш и обшмонать могут. Сделал тайничок у заводи, где обычно отмывался.

А после дошёл до домика Прокопа, и взял в руки фонарь, с которым мы работали по ночам.

Фонарь был простой — донце из квадратной деревянной планочки, каркас из четырёх металлических прутков, сверху — четырёхскатная крышка с кольцом. Внутрь ставилась свечка, вместо стёкол, меж прутков раскреплены пластинки из тонкого рога. Вполне прозрачные, чтоб пропускать свет.

Беда была в том, что светил он больше в стороны. А мне был нужен пучок света, направленный вниз. Хм… надо помозговать. Но, чувствую, что будет у меня свет, количество находок подрастёт кратно. А с ними — и моё благосостояние.