Золотарь. Путь со дна

Глава 16 Приготовления

Гынека я перехватил на улице — он со скучающим видом отирался возле лавки портного, временами, словно от нечего делать поглядывая то вверх по улице, то вниз. То бросая быстрые взгляды на противоположные дома.

Как же всё-таки хорошо, что Радеборг — городишко, по моим меркам, маленький. В Москве иные кварталы ме́ста больше занимают, и народа куда как больше.

Приятель вначале меня не узнал: я пару домов шёл к нему улыбаясь, а тот сначала мазнул меня взглядом, и не заметил. Потом покосился и вообще отвернулся. А когда я подошёл почти вплотную, он резко развернулся, спросил зло:

— Чё те на… — и замер на секунду. — Хлупо?

Затем отступил на шаг, оглядывая.

— Ну ты даёшь! — протянул восхищённо. — Это что? Говнарям-то столько платят?

«Говнари» меня, конечно, царапнули, но вида не подал.

— Не, Гынь, — усмехнулся невесело, — от нашего старосты разве дождёшься… Слушай, у меня к тебе дело.

— Дело?.. — спросил приятель словно возвращаясь к тем мыслям, из которых я выдернул его своим появлением. Но потом, будто поставив в них точку, добавил: — Ну, раз дело-то пойдём, расскажешь.

И бросил напоследок взгляд на дом, что стоял через дорогу от лавки портного.

Дело у меня было простое… И не простое одновременно — я не хотел светить парадную одежду на выселке. И так Хавло косится за купальню и походы в городскую корчму, а увидев на мне шмотки, явно дороже чем на шестьдесят монет, вообще ума лишится. Вот мне и надо было где-то их оставить «на ответственное хранение».

Конечно, в первую очередь, я решил поговорить с приятелем. Продолжай он обретаться в яме, я бы никогда его о такой услуге не попросил. Ибо там их хоть на метр в землю закапывай, всё равно вернёшься — и словно не бывало.

Правда, глянув его новое место обитания, я был настроен пессимистично, но Гынек заверил, что в сарае мой шмот будет «как у Христа за пазухой».

— Не боись, Хлуп, — успокаивал он меня, пока шли к его «обиталищу». — У меня-то никто не возьмёт.

Я, памятуя рожи попрошаек, ютившихся с ним под одной крышей, откровенно сомневался. Но сомневался до тех пор, пока мы с Гынеком не пришли на место.

— Значит-то так, босота, — командирским голосом начал мой приятель, когда мы оказались внутри. — Ну-ка все сюда.

Давешняя троица попрошаек села на своих соломенных матрасиках, уставилась на моего приятеля.

— А где Хрипатый-то? — грозно поводя бровями спросил Гынек.

Блин, на фоне нищих он не смотрелся — ниже и на вид щуплее самого маленького из них, и раза в два моложе самого младшего, и тем не менее попрошайки даже не думали оспаривать ни его тон, ни его право разговаривать в таком тоне.

— Так работает… — подобострастно протянул один из нищих, — ща ведь самый ход…

— А вы-то чё прохлаждаетесь? — блеснул глазами Гынек.

— Так не моя смена… — проблеял этот же нищий.

— А у меня ноги отнялись, — жалостливо протянул другой.

— Отнялись, говоришь⁈ — шагнул к нему Гынек, и в его голосе послышалась нешуточная угроза. — А давай я тебе их-то переломаю? Безногому-то лучше подают…

— Не надо, — взмолился нищий, — завтра же выйду… А не смогу, Хлыст и Хрипатый помогут…

— Ну… — закончил наводить порядок Гынек и показал на меня: — Чтоб знали, это — мой кореш. И он-то — не простой… Дела у него, с Лопатой-то.

Мне показалось, что нищие взглянули на меня со страхом. Ну да, они ведь донимали меня, когда я заходил сюда ранее, еле вырвался. Кстати, именно этот «безногий» очень здорово тогда вокруг меня скакал, хватал за рукава, выпрашивая подачки.

— Здесь он будет оставлять… — Гынек взглянул на меня вопросительно.

— Свои вещи… — я по правде не успел настроиться на нужный лад, так что вышло не слишком грозно, — шмот свой.

— В общем-то что будет оставлять, то и будет, — резюмировал Гынек. — Это, дела ночного братства, усекли, босота?

Нищие закивали как китайские болванчики.

— Кто позарится…

Он не договорил, вновь обвёл попрошаек нахмуренным взглядом. Те замотали головами и даже замахали руками, как бы убеждая моего приятеля в том что они — ни-ни, даже в мыслях не держат.

Я тут же переоделся в повседневные штаны и рубаху, что таскал до этого с собой. Причём от попрошаек не укрылся мой нож, висящий под одеждой, что похоже добавило мне авторитета в их глазах.

— Вот здесь лежать будет, — показал Гынек на одну из корзин на самом верху дальнего от входа стеллажа.

Когда прощались, приятель вышел проводить.

— Слышь, Хлуп… — оказавшись на улице, Гынек избавился от грозного вида и даже сильно понизил голос, — ты-то ведь про этот шмот говорил? Ну, что у Смила-то взял в долг.

— Ага, — подтвердил я. — Но ты не беспокойся, я по большей части с ним уже рассчитался.

— По большей части? — уточнил мой приятель, посмотрев очень выразительно.

— Ну да, — отмахнулся я. — Кое-что пошло… взаимозачётом, — усмехнулся я термину из прошлой жизни, — часть я отдал… Там и осталось то двадцать шесть монет…

— Хлуп… — с неодобрением покачал головой Гынек, — никогда не должай Смилу…

— Да, не переживай, — заверил его я, — есть мысли как отдать…

— Хлуп… — с нажимом повторил Гынек. — Никогда. Не должай. Смилу-Лопате. Усёк?

И от его слов на меня повеяло холодком.

— Тёть Качка, — тормознул я владелицу корчмы на следующее утро, когда она принесла мне поесть, — могу спросить?

— Надумал? — то ли искренне обрадовалась, то ли решила приколоться Качка. — Ну так, сватов засылай. Да хоть того ж Прокопа.

— Не, я о другом…

— А-а-а-а… — с пониманием протянула та, — ты решил наконец долг отдать?

Вот чёрт!

— Не… Про долг помню, — заверил как можно серьёзнее. — Отдам. Я, собственно, что хотел…

— Когда? — не дослушав перебила Качка.

— Ну… — замялся я. — Скоро, тёть Качка…

— Ты мне в племянники не набивайся, — как отрезала хозяйка корчмы. — Сказывай, когда сорок медяков вернёшь?

Да блин!

— В воскресенье! — выпалил я.

— В ближайшее?

— Ну а в какое?

— Всё до монеты?

— Не, ну… может половину… иль треть… Деньги будут, тёть Качка…

— Вот тогда и поговорим!

Она поставила миску с кашей, хотела было уйти, но я настоял:

— Не, ну на этот-то раз вообще мелочь… Слушай, у тебя мешка какого плохого не будет? Может завалялся где? Сойдёт и дерюжина какая, я тогда из неё сошью…

Благо нитки у меня были.

В общем мешком я разжился. Хреновеньким конечно — Качка в него всякий деревянный хлам для растопки собирала. Чувствую жить ему не долго, но хоть что-то.

Поспав после завтрака, решил на «ринг» не ходить — Гынек опять был чем-то занят. И, чтоб далеко не топать, переправился через Смолку прям в том же месте, где обычно мылся.

Смолке конечно до памятных мне рек далеко. Хоть до Москвы-реки, хоть до Оки, а уж с Волгой и вообще сравнивать стыдно. Шириной метров тридцать, наверно, а глубиной — лишь один раз выше чем по грудь провалился. Зато быстрая. Но я разжился длинной жердиной — взял с отдачей у Адама — и упираясь в дно довольно быстро перешёл.

Лес на той стороне почти подступал к берегу, так что далеко и ходить не пришлось — чуть углубившись, чтоб меня с выселка не видно было, нашёл подходящее гибкое деревце, к которому и примотал мешок, предварительно набитый землёй пополам с песком. Опилок взять оказалось негде.

Отступил на шаг. Ну? Ноги напружинить, руки поднять: левую чуть вперёд, правую к подбородку. Пробую?

По ощущениям получилось в самый раз — мешок был даже чуть плотнее чем человеческая плоть… это если не в кость бить. И за счёт того, что деревце я выбрал достаточно тонкое, поддавался под ударами, но не легко — словно я лупил в упитанного, здорового мужика.

Ладно… Как там меня учили? Жаль бросил тогда быстро, но хоть что-то помню. Поехали!

Когда вечером собирались на работу, Прокоп спросил с иронией:

— Чё, паря? На этот раз ты его?

— Кого?

— Не знаю, — коротко хохотнул Прокоп. — но вон, гляжу грабки разбиты, а рожа вродь целая.

Я только усмехнулся — ну да, мешок ведь сдачи не даёт!

— Да так… — отмахнулся. — Ерунда, в общем…

И подумал, что надо бы теперь разжиться хотя бы обмотками на кулаки. Мне же сейчас этими руками не в самые гигиенические места лезть.

А на утро, помывшись и перехватив завтрак у Качки, я отправился искать Гынека.

Приятель был на месте. В смысле — в сарае. Лежал на довольно толстом матрасе, по-видимому, набитом той же соломой. С подушкой и даже каким-никаким одеялом! И дрых.

— Гынь, подъём! — потряс я его за плечо. — Дело есть.

Единственный нищий, который в тот момент был там же, воззрился на меня со страхом. Словно я подошёл к спящему льву и бесцеремонно его пинаю, пытаясь добудиться.

— Отвали, — буркнул приятель, отворачиваясь и накрываясь с головой.

— Гыня, вставай!

— Ща грымзло перехандокаю, — вяло пригрозил из-под одеяла приятель.

— Подъём, перехандокиватель. Дело есть!

— Да кто ж такой… — наконец откинул в сторону одеяло и сел на ложе приятель.

Всмотрелся в меня заспанными глазами:

— А-а-а… Хлуп… Эт ты… Не подождёт дело? Я-то только-только лёг…

— Извини, друже, — хмыкнул я, — уже разбудил. А позже, боюсь и времени не будет.

— Так чё за дело-то? — наконец спросил Гынек позёвывая.

Я специально притащил его в нижнюю корчму, и хоть приятель собирался нырнуть внутрь здания, усадил его на улице. Так, что пустующий сейчас столик для игры в кости был у нас поле зрения.

— Ты знаешь команду что играет в кости? — не ходя вокруг да около спросил я.

Но, прежде чем приятель ответил, появился служка. Гынека явно узнал, но вида не подал. Заказали кваса. До кофе тут наверно ещё пара веков, впрочем, как и до чая.

— Что значит «команду»? — удивился Гынек.

— Только не говори мне, что те, кто играет в кости это просто какие-то любители побросать кубики, — усмехнулся я.

— Хлуп, — с укоризной поглядел на меня Гынек, — опять-то ты непонятками разговариваешь. Может Пивчик-то тебя слишком сильно тогда приложил?

— Хорошо, — я вздохнул, — давай проще… Короче… Ты ведь знаешь, что вон там, — я показал взглядом, — играют в кости?

— Ну, играют, — пожал плечами приятель, — мне-то что? Я-то эт дело не люблю… Сколь не пробовал, не везёт…

Ну, ок, вздохнул про себя. Давай по-другому.

— Слушай. Я знаю, что у вас со Смилом… дела

Гынек на миг сделал страшные глаза, быстро огляделся.

— Ты-то чё?

— Да не бойся, не слышит нас никто. Утро, все работают… Только такие как мы, — я усмехнулся, — после ночной смены…

— Слыш, Хлуп… Я тя не понимаю…

Я отмахнулся.

— Короче, — я перешёл к главному, — скажи мне друже, будут проблемы, если я этих ребят хорошенько опущу?.. Ну, в смысле — выиграю у них много денег?

Несколько секунд приятель ошеломлённо взирал на меня, разве что не хлопал при этом глазами. А потом вдруг заржал!

Смеялся он долго, временами охая и хватаясь за живот. Нам успели принести квас, ржаных, видимо только что зажаренных гренок, а приятель всё смеялся и смеялся.

— Хлуп, ну ты-то и шутник! — наконец смог членораздельно выговорить Гынек, утирая слёзы. — Вот повеселил-то, так повеселил… Ты чё, всерьёз думаешь у них выиграть?

Пришлось ждать, пока пройдёт новый приступ смеха.

Я, тем временем, налил кваса в глиняный стакан, кинул в рот гренку, запил холодным, ядрёным напитком. Мне, кстати, такого не подавали.

— Хлуп… — отсмеявшись, Гынек посмотрел на меня с укоризной, — только не говори, что рассчитываешь у них выиграть?

— Почему нет? — хмыкнул я, похрустывая гренкой. Гренки тоже были отличными — жаренные на сале, с чесночком.

— Хлуп, ты серьёзно? — вот теперь в глазах приятеля мелькнул беспокойство. — Хлуп… Я столько раз видел, как они играют… Им же сам нечистый ворожит! Нельзя у них выиграть.

— Но я-то выигрывал… — чуть склонив голову я поглядел в лицо приятелю прямым взглядом.

— И сколько раз-то? — Гынек усмехнулся. — Они-то что, дураки? Дают конечно, выигрывать-то понемногу.

Мне стал надоедать этот разговор. Льём из пустого в порожнее…

— Гынь, — я серьёзно уставился прямо в глаза приятелю, — послушай меня, не перебивая. Первое, — я стал загибать пальцы. — выиграть я у них могу… И выиграю. Поверь, я это умею. Второе… — тут я тяжко вздохнул и скривился: — проблема не выиграть. Проблема, уйти с выигрышем.

Как оказалось — мой приятель вообще был не в курсе того, что «каталы» — организованная группа. И в самом деле думал, что это просто любители поиграть в кости, каждый — сам по себе, но при этом им почему-то чертовски везло.

Из довольно спутанного объяснения Гынека я вынес одно — они не с «ночным братством», как Гынек называл своих подельников. А значит…

— Слушай, Гынь, и слушай внимательно… Ты денег поднять хочешь?

План мой включал в себя несколько факторов.

Первое. Играть надо ближе к вечернему колоколу — тогда в игре начинали крутиться самые большие суммы — разгорячённые пивом и вином посетители переставали себя сдерживать и проигрывали значительные суммы. Заодно и у каталы на руках будет ощутимая сумма — обидно будет затевать такую операцию ради пары медях.

Второе. Играть надо в воскресенье. Именно воскресенье, поскольку азартные игры в этот день запрещены. Но именно на появление стражи или рихтаржа я и рассчитывал. Мне была нужна сумятица, чтоб уйти. Просто так встать из-за стола с крупным выигрышем мне, скорее всего, не дадут.

Правда за то время, что я ходил «на разведку», ни разу не видел чтоб у катал возникала потребность у кого-то отобрать назад выигрыш. На всякий, я аккуратно поинтересовался у приятеля.

— Да ты что⁈ Выигрыш-то — это святое! Это значит что твой-то святой заступник, — Гынек ткнул пальцем в небо и непроизвольно перекрестился, — тебя-то отметил, и дал удачи. А кто ж станет спорить-то с волей… Его…

Хм… Так? Ну это мне на руку.

— Слушай, Гынь, мне нужна твоя помощь, — я развёл перед собой руками, словно показывая, что открываюсь приятелю. — Мне нужно, чтоб в определённый момент в корчму зашли стражники.

— Зачем? — вскинул на меня недоумённый взгляд приятель.

— Гынь, — я вздохнул, — к этому моменту у меня на руках будет нехилая сумма. Сомневаюсь что эти ребята так легко решат с ней расстаться.

— Не, так-то да…

— Вот! — я поднял палец. — А если игра будет прервана появлением стражи, им явно станет не до меня.

— Эт то просто, — усмехнулся приятель, — подойду к ним, и скажу, что в таверне-то украли кошелёк.

— Хм… А тебя не запалят? В смысле, потом проблем не будет?

— Эт то с чего?

— Ну… — я опять вздохнул. Никогда не думал, что когда-нибудь буду планировать обчистить профессиональных игроков. Это же как ограбить казино!

— Если так, — добавил я после паузы, — мне бы ещё прикрытие, на отходе. Ну… На всякий.

Спал перед работой беспокойно.

Сначала вообще никак не мог заснуть. Правильно ли поступаю? И в моей прошлой жизни за мутки с криминалом можно было поплатиться, а тут вообще времена простые, незатейливые, люди кровь льют не задумываясь, человеческая жизнь не стоит и медяка… А я собираюсь взять не медяк.

Мне кровь из носу нужно собрать двадцать шесть монет Смилу. Иначе? Что иначе, не знаю, но в тот момент, когда Гынек предупреждал, мне почему-то резко стало не до шуток.

Ещё, хотя бы десять, отдать Качке.

На писаря нужно тридцать шесть… Но я очень надеялся, что когда тот увидит меня не в простолюдинской одежде, и хотя бы с третью суммы — учить согласится. Так сказать в рассрочку. Те три гроша вперёд, что он выкатил мне при первом разговоре, это скорее всего «заградительная цена». Чтоб у всяких босяков, типа меня, отбить охоту беспокоить солидного человека. Так что, думаю, будет хотя бы двенадцать — начну обучение.

Итого получилось сорок восемь… А мне нужно ещё Гынеку долю. И хоть его гонорар мы не обсуждали, десятью процентами как в прошлый раз отделываться я даже не собирался. Я и в будущем собираюсь обращаться к нему за помощью, и надо дать ему понять, что это — не только ради детской дружбы.

Но и не половину. Думаю монет двадцать будет неплохо. Значит, мне нужно выигрывать как минимум шестьдесят восемь… Ну семьдесят…

Блин… это ж целая куча меди… Чёт стрёмно… Может ну его?.. Качка вроде неплохой вариант предлагает… Женюсь… Осяду…

Да хоть Гынек, хоть Джезек, предложи им такое — двумя руками ухватились бы. Не говоря уж о Пивчике…

С Пивчика мысль сама собой перекинулась на Терезу. А ничего такая девушка… Не красотка… типа панночки. Но рядом с Радкой очень даже ничего…

И грудь есть… И талия… И на лицо симпатичная…

В конце концов я заснул.

Снилась почему-то панна Ангелика — дочь владетельного пана Радомира.