Золотарь. Путь со дна

Глава 7 Так стоит ли быть честным? Пряжка

Утром, после работы, как обычно, сидел в корчме почти в одиночестве.

Просто я взял привычку после смены отмываться в реке. Тщательно. Настолько, насколько получалось. Смывать с себя работу, так сказать. А остальные «говнари», чуть сполоснувшись в больших бадьях, что стоят возле каждого домика, просто переодевались в повседневное, ели и заваливались спать.

Ел без аппетита. Да какой аппетит, если я сейчас проедаю половину дневного заработка!

Качка видимо что-то такое поняла по моему лицу, задержалась возле стола.

— Хош, буду подавать чё-нить попроще? За седьмицу выйдет пять медяков…

Да, точно! Она ж присутствовала при разговоре со старостой, и в курсе моего финансового состояния.

— Спасибо, тёть Качка, но если я буду меньше есть, вообще ноги протяну.

Это точно. Я хоть не молотобоец и не камнетёс — профессии, что судя по книжкам и фильмам делали героев атлетами — но «фитнес» у меня каждую ночь. Вёдра, под утро, даже пустые, почти тонну весят, а ещё за смену по лесенке напрыгаешься вверх-вниз, да лопатой намашешься. А потом ещё пешочком до «полей фильтрации» и назад, в горку…

Местные, они не сильно задумываются на счёт всяких белков, жирков и углеводиков, а я вот в прошлой жизни качался, и кое-что понимал. Никогда не ставил цели превзойти Шварца, но рельефное тело так нравится девчонкам…

— Слу-ушай… — протянул я, разглядывая стакан с пивом, — а может ты мне вместо пива чуть больше мяса будешь класть?

Животный белок в похлёбках и кашах у Качки имелся. Но, как говорится — в следовых количествах. А если нет-нет да и встречались разваренные вконец волокна, то, считай, вытянул счастливый билетик.

— Ишь чё захотел, — хохотнула хозяйка корчмы, — мяса ему! За мясо, голубь ты мой, я с тебя больше брать буду. А пиво… Его не жалко.

И ушла, переваливаясь как утка. Кстати, узнал недавно — Качка, на местном наречии утка и есть. Уточка.

Блин, а у меня организм, как говорится — формирующийся. Мне ж здесь, вроде как, лет шестнадцать. А ем я, фактически, одни углеводы да жиры. При дефиците белка и выросту таким же — сухощавеньким, скрюченным, разве что жилистым.

За этими думами меня и застал Хавло.

Я напрягся, но староста вида, что меж нами что-то было, не подал.

— Здорово, малой, — не спрашивая разрешения он уселся за мой стол. — Ко мне тут уважаемый купец Тобиас подходил. Говорит, пряжку он уронил. От башмака. Серебряную. — Посмотрел на меня со значением: — Ты не находил?

Хм, быстро тут информация проходит…

Пряжку ту я сначала на шнурок от штанов пристроил, под рубахой. А потом, как возвращались с вёдрами — в лесу припрятал. И сейчас её у меня при себе не было.

Так что я состроил честные глаза:

— Пряжку? Какую пряжку?

— Дурачка-то не валяй, малой, — прищурился Хавло. — Серебряную пряжку. От башмака.

— У купца в доме? А… разве мы сегодня купеческий дом чистили?

— Не видел значит, — скорее утвердительно хмыкнул староста.

Мы секунду другую мерялись взглядами.

— Я слышал, — проговорил я нейтрально, не сводя с Хавло внимательного взгляда, — что по закону найденную вещь надо хозяину вернуть.

— Надо, — точно так же, не сводя с меня взгляда еле заметно кивнул Хавло. — По закону.

— А если… — я пожал плечами, — ну случайно… Мне она попадётся… — я выдержал паузу и спросил напрямую, — а я принесу её тебе?

— Получишь… — взгляд его не дрогнул. И он почти зеркально пожал плечами, — семь монет. Для тебя малой, — он хмыкнул, — щитай состояние.

— Состояние, это из-за того, что ты меня с честной оплатой прокатил, — не удержался я, — А так-то, пара дней работы была бы… Большая хоть пряжка была?

— Не видел, значит, — повторил Хавло и встал. Кинул на прощанье, — если найдёшь, приходи…

И ушёл.

А я задумался. То, что он как-то наладил канал сбыта потерянных вещей, это к бабке не ходи. Сама логика местной жизни диктует, что если есть постоянный источник «потеряшек», а за возврат платят сущие копейки, то, ожидаемо, у разных головастых индивидуумов возникнет идея, как альтернативно пристроить эти находки. Интересно, а сколько такая пряжка реально стоит?

— Эй, парень!

Я аж вздрогнул! Ну вот зачем так со спины подкрадываться?

— Мне казалось, я тут старосту ночных вывозчиков видел?

Я оглянулся. Сердце предательски дало сбой — у плетня стоял рихтарж в сопровождении одного стражника.

— А я тя узнал! — расплылось в улыбке жёсткое лицо местного стража закона. — Ну как, работаешь?

Разум взял верх над эмоциями — это не за мной! Я эту пряжку ещё даже не пытался сбыть… Хотя… Ведь и в ратушу я не помчался с воплями: «Нашёл, нашёл!»

— Староста? — не впопад ответил я, дрогнувшим голосом, и вытянул руку, — туда пошёл.

Блин, возьми себя в руки! Это не по твою душу!

— Туда? — переспросил рихтарж оглядываясь в указанном направлении, потом скорее даже приказал, чем попросил: — позови его. Скажи что я зову.

— Я вообще-то ем, — я даже чуть отодвинулся, чтоб стало заметно стоящую передо мной миску.

И вообще, пацана что ль нашёл? Тебе надо, ты и ищи своего старосту…

— Смотрю, дерзость твою из тебя ещё никто не выбил? — недовольно бросил рихтарж.

Но настаивать не стал.

— Позови старосту, — донеслось у меня за спиной, поскольку я демонстративно отвернулся и принялся неспешно черпать ложкой похлёбку. Сегодня была капустная.

Судя по шуму, сопровождающему шаги, за старостой отправился стражник — он был в кольчуге, в шлеме с полями, эдакой железной миске, в шинных наручах и с саблей на боку — типичное снаряжение для стражи Радеборга.

Хавло нашёлся быстро, и только тут меня совсем отпустило — рихтарж пришёл по душу Прокопа.

Вот как? Вознаграждение что ль, подъехало? Подумал я, уже неспешно потягивая пиво.

Я развернулся на лавке и облокотился на столешницу. Интересно, мелькнуло в голове, сколько Прокопу выплатят за найденный кошель? Почему-то где-то в памяти крутилось что-то про двадцать пять процентов…

— Здравствуй, Прокоп, — проговорил рихтарж, когда появился мой наставник, сопровождаемый Хавло.

— Здоров будь, Грозната, — благодушно проговорил Прокоп, позёвывая — видимо его пришлось будить.

— Я по поводу того кошеля… — начал рихтарж, и я увидел как у Прокопа, буквально на глазах начала выпячиваться грудь, и нос горделиво пошёл вверх.

— Булочник Вилем сказывал, что там было тридцать грошей…

Оп-пачки! Кажется из всех присутствовавших именно я быстрее всех прикинул расклады. Рихтарж ещё не успел договорить, а я уже понимал, что есть слово «достопочтенного булочника» и слово какого-то «говнаря». Что никаких актов, комиссий, понятых и тому подобной бюрократии как при оформлении находки в моём времени, тут нет. Что была бы это: золотая брошь, колье, в конце концов — серебряная пряжка, было бы одно, а вот кошель с деньгами — кто скажет, сколько там было изначально?

— Погодь, Грозната, — остановил рихтаржа жестом Хавло, — как тридцать?

И перевёл взгляд на выпучившего глаза и хватающего ртом воздух Прокопа.

— Ты кошель открывал? Сколько там было?

Но Прокоп ещё с полминуты «висел», переводя ошарашенный взгляд с Хавло на рихтаржа и обратно.

— Да как же… Да… Откуда тридцать⁈ Я же. Не-е-е, Грозната, — наконец Прокоп смог выдать что-то членораздельное, — я посчитал, конечно… Для порядку. Там ровно двадцать грошей было.

— А булочник говорит о тридцати, — глядя на него в упор, холодно проговорил рихтарж. — В общем, Прокоп, я пришёл тебе сказать следующее. Или ты вернёшь булочнику десять грошей, либо придётся вести тебя на суд.

Рихтарж замолчал, выжидательно разглядывая Прокопа. Прокоп хлопал глазами. Хавло тоже глядел на Прокопа, но исподлобья. Стражник, разумеется, помалкивал, ибо его слова тут никого не интересовали. И вообще, он тут не для того чтоб разговаривать.

— А булочник может доказать, что эти тридцать грошей у него реально были? — хмыкнул со своего места я.

Настроение у меня поднялось — всё-таки это не за мной. Я даже на время забыл, что буквально вчера меня здорово с деньгами прокатили. Я только что набил брюхо, в кружке плескалось пиво… Вот и вырвалось. Словно само-собой.

— Булочник честный человек и добрый горожанин! — отрезал рихтарж.

— Прокоп тоже честный человек, — я, сидя развёл руками. В правой у меня оставалась кружка. — Иначе бы не отнёс кошелёк в ратушу.

— Если б не отнёс, стал вором, — словно гвоздь в доску вколотил рихтарж. — А что с ворами у нас делаю, все знают!

— Кто тебе слово дал, малой⁈ — прикрикнул на меня староста.

Потом он повернулся к «повесившему клюв» Прокопу.

— Если деньги взял, надо отдать, — строго сказал Хавло. — Мы здесь люди честные. Нам город доверяет!

— Ага, — словно какой-то зуд внутри заставил меня докинуть аргументов: — отдавай, даже если не брал. А завтра, ещё какой-нибудь добропорядочный, прогулявший в корчме и желающий оправдаться перед жёнушкой заявит, что утопил кошель. С сотней грошей… Тоже отдавать будешь?

— За лжесвидетельство полагается кнут! — рявкнул рихтарж.

— Заткнись, малой! — огрызнулся староста.

Даже Прокоп кинул на меня затравленный взгляд. Но зуд не унимался, и я добавил:

— Если сейчас отдашь, считай признаешь, что брал. А ты ведь не брал.

— Ну-ка давай-ка этого говорливого в холодную, — деловито повернулся рихтарж к стражнику. — Там остынет.

Меня, как из ведра ледяной водой окатили. Я вскочил, выставил перед собой руки:

— Не надо меня в холодную! Я всё понял. Осознал. Приношу вам свои искренние извинения! Был неправ. Затыкаюсь…

Потом взглянул на кружку, что была всё ещё в моей руке:

— Наверно, это пиво ударило в голову. Здесь отменное пиво! Приглашаю попробовать!

Рихтарж переглянулись со стражником, причём стражник смотрел выжидательно.

— Ладно, оставь его, — махнул рукой рихтарж стражнику. И снова обратился к Прокопу:

— Ну так как? Будешь отдавать десять грошей?

Я видел, что Прокоп колеблется, но ещё что-нибудь вякнуть уже боялся. Ещё и правду законопатят в камеру. Как раз в подвале ратуши есть несколько. И, сомневаюсь, что «работодатель» оплатит мне «вынужденный прогул».

— Нет, Грозната, — наконец решился Прокоп, — в суд так в суд. Я честный человек, перед богом и людьми чист. Мне бояться нечего.

После полудня, вздремнув в своём шалашике я потащился в город. В лес, за пряжкой не заходил. Опять началась какая-то паранойя, что меня «пасут», что только и ждут, когда я возьму в руки утаённую вещь. И ведь понимал, что всё это –необоснованная тревожность, но… Блин, я ж первый раз прикарманиваю чужое!

Не скажу, что я был до того чист как ангел — всякого в жизни бывало, но воровать? Раньше, по крайней мере, мне это было не нужно. Сейчас? Хм…

Нет, вы не подумайте! Я бы и в самом деле вернул эту пряжку хозяину… Но, во-первых, буквально вчера, меня поставили на грань выживания, и сторонние источники доходов были ох как необходимы.

Но кроме того, не давала покоя мысль, что заявись я с этой пряжкой к купчине… Или в ратушу… Мне заявят, что вообще-то там были две пряжки… И пара серьг… И кулон… с бриллиантом… И магнитофонов импортных… тоже три.

А если они с нами так, то почему я должен играть по правилам?

Сначала, я направил стопы прямиком к лавке башмачника. Лавка занимала бо́льшую часть первого этажа дома, где жил мастер Петер с семьёй и одним учеником, и выходила фасадом на главную улицу города… Блин, уж больше месяца здесь, а всё никак не могу принять, что вот эта неровная грунтовка — главная улица. Из всех достоинств — широкая и почти прямая.

На улицу выходили два окна, без стёкол, с распахнутыми ставнями. Прямо в окнах как в витринах демонстрировались образцы продукции: несколько башмаков и один высокий сапог. На сапоге поблёскивала латунная пряжка. Почти такая, как у меня.

— Здравствуйте, — поздоровался я, входя через невысокую, узкую. Как они при таком освещении глаза не портят?

Внутри, ближе к окну, стоял длинный стол из хорошо пригнанных друг к другу досок. На столе валялись ножницы, катушки ниток, клещи, куски кожи.

Над столом, по стенам, была развешана ещё обувка, от простых низких башмаков с тонкой подошвой, как у меня, до разукрашенных остроносых туфель из ткани, очень напоминающей бархат.

— Храни тебя господь, добрый человек, — ответил мужик, сидящий в углу и примеряющий подошву к надетому на небольшой столбик сапогу, — что тебя привело к нам?

Кроме него в лавке работали ещё двое. Один парень, лет за двадцать — сидел на лавке у стола и вырезал из большого куска кожи… что-то. И пацанёнок, помладше меня, помешивающий варево в небольшом котле, стоящем на небольшой же печурке. От варева шёл резкий запах.

— Если подшить подошвы, то это один геллер, — видя, что я продолжаю глазеть по сторонам добавил мастер, — Владо сейчас освободится и сделает… Или тебе нужны новые? Есть готовые, на тебя подойдут. Отдам за пять монет.

Его взгляд критически ощупал мою обувку.

А я «завис». Ну и что? Напрямую спросить, сколько стоит серебряная пряжка? Типа, такой «почти бомжик» заходит в автосалон и спрашивает: «А сколько стоят колёса на Майбах»? Причём работники автосалона, скорее всего уже слышали, что в соседнем дворе прошлой ночью как раз с Майбаха сняли все четыре?

— Да… — протянул я, — хотел узнать… Ну, сколько новые… или там починить…

Мысли почему-то путались.

— Ладно, — махнул я, и демонстративно поднял ногу. Подошва и в самом деле была близка к тому, чтоб протереться. — Ещё недельку поживут, а там уж…

И вышел, с мрачными мыслями, что через «недельку» моё благосостояние вряд ли сильно улучшиться. И что хреновый из меня сбытчик краденного.

— Здорово, Гынь.

Я решил навестить приятеля. Хоть и посрались, но для меня он сейчас — самый знакомый в этом мире человек. Был ещё Джезек, но от того даже весточки не приходило.

— Прости, что с пустыми руками…

— Привет. — Гынек сел на ложе, глянул исподлобья. Потом добавил: — Чё уж, я и так-то тебе должен…

— А, — махнул я рукой, — забудь. Отдашь, когда богаче меня будешь.

У меня отец так всегда говорил, когда кого-нибудь из друзей выручал по мелочи.

— Прости, за… — пожал плечами я, — за прошлый раз. Нашло что-то…

— Да и ты меня, — по-старчески поджав губы, ответил приятель.

— Ну что, мир? — я протянул руку.

— Мир, — кивнул приятель, отвечая рукопожатием.

— Как ты тут?

Говорить было не о чем, но почему-то Гынек был единственный, кому я был рад сейчас. И с кем мог поделиться наболевшим.

— Та, норм, — пожал плечами приятель. — Думал завтра-послезавтра сходить-то за речку.

«За речку» здесь называли те самые кулачные бои за Смолкой.

Я критически взглянул на приятеля:

— Ты на ногах еле стоишь!

— А делать-то что?

— Ну да, — вздохнул я.

По сути, последние дни кормил его я. И, в свете последних обстоятельств, если продолжу — это будут все мои деньги. Эх, пришла в голову невесёлая мысль, видимо придётся согласится на предложение Хавло… Хоть прям чувствую — накрячивает он народ с деньгами за находки. Как меня с оплатой прокатил, так и мужиков прокатывает. Тварь он и крыса…

И тут меня вдруг, что называется — торкнуло.

— Слышь, Гынь… — я покосился на приятеля, — а ты… ну… с теми, как там называл? Бедовыми пацанами контакт не потерял?

Гынек секунду молчал, потом повернулся, и во взгляде его мелькнуло удивление.

— Ты-то ща про чё?

Я оглянулся — мы сидели, как обычно, в дальнем конце рва, подальше от лестницы и от остальных земляков, кто ещё оставался во рву. Мою лежанку, лежанку Джезека и старика-плотника уже разобрали, между местом Гынека и остальными образовался довольно широкий, пустой коридор.

— Ну, смотри… — я понизил тон так, что приятелю пришлось ко мне чуть наклонится, — вы же собирались… обнести… одного… один дом. Так?

Гынек не ответил.

— Вы же там не только деньги рассчитывали найти?

— Денег-то мы вообще там не ждали, — тихо хмыкнул Гынек.

— Во-о-от… — протянул я. — А куда вещи бы дели?

Гынек выдержал паузу, разглядывая меня в упор. Потом нехотя сказал:

— Да есть люди-то… что заберут хабар-то… Не за полную-то цену, понятно… А тебе-то зачем?

Я решился. Ну а кому мне тут доверять, если не Гынеку?

— Понимаешь… — непроизвольно я понизил голос ещё. — Мне в руки… в общем, попала одна вещица… серебряная… Не важно как. Короче, есть серебряная пряжка от башмака. Если я её просто сдам, получу в лучшем случае пару медях… А то и… — неожиданно пришло в голову, — и вообще ничего не дадут. Скажут типа, ты ученик, тебе и так хорошо… Короче, — повторился я, — у тебя есть люди, что могут… ну, купить? Не задавая вопросов?

Гынек внезапно понимающе улыбнулся

— Пряжка говоришь? Да, есть-то у меня, с кем перетереть… — помолчал немного, добавил: — Завтра приноси. Утром-то. Сюда.

Следующего утра я ждал, как манны небесной. А ещё — всю ночь, орудуя черпаком или лопатой вглядывался — не мелькнёт ли в тусклом свете фонаря ещё что-нибудь? Но фонарь был подвешен наверху и светил скорее в стороны, чем вниз. Блин, хоть налобник изобретай! Из свечки.

После работы отмылся тщательней, чем всегда, оделся в чистое. И, наскоро запихнув в себя обед и прихватив хлеба с салом для Гынека, поскорее поспешил в город.

Пряжку из нычки я изъял ещё ночью, во время последней ходки с вёдрами.

— Чё такой нарядный-то? — встретил удивлённым вопросом Гынек.

— Да… — отмахнулся я, — есть дела потом… Ну, поговорил?

— Поговорил, — усмехнулся Гынек, принимаясь за еду.

— И?

— Ща сам подойдёт-то, — успокоил меня приятель, пережовывая.

Мы успели поболтать, о том, о сём. Гынек больше рассказывал о боях. Я больше слушал. Как вдруг…

— Здоров, пацан… Как же ты провонял!

Я оглянулся. Смил-Лопата! А ему-то что здесь надо? Сейчас же Гынеков «человек» придёт, а тут «беженецкий староста»…

— Кому не нравится, может проходить мимо, — довольно невежливо бросил я.

Чёрт, из-за тебя у меня сделка сорвётся!

— Могу и мимо, — хмыкнул Смил, покачиваясь с носка на пятку. Руки, в отсутствии карманов он сунул за поясок. — Но только твой приятель уж очень настойчиво просил меня с тобой побазарить.

И подсел рядом.

— Ну что там у тебя? Показывай.

Я выкатил на него удивлённые глаза.

— Ты?

— А кого ждал? Деву Марию? — ухмыльнулся «Лопата». — Не ссы, пацан, у меня с местной братвой дела ещё с тех времён, что я на шахте вкалывал… Ну так, будем о деле говорить, или как?

Сердце забилось, когда я полез под рубаху.

— Да не трясись ты так, — заметив моё состояние улыбнулся Смил. — Никому ты тут не интересен. Ты ж мне не золотое распятие из комнаты его светлости, пана Яромира, притащил?

— Вот, — прикрывая рукой я протянул пряжку.

Смил спокойно принял, так же, не отсвечивая осмотрел.

— Ну чё, пацан? Такая у сапожника тридцать монет стоит, — деловито проговорил он. — Я дам тебе половину, если недоволен, — пожал плечами, — можешь искать покупателя сам.

— Норм, — стараясь держать марку кинул я.

Бывший десятник на шахте, а ныне староста беженцев, забрал пряжку, спокойно развязал висевший под коттой кошель, отсчитал пятнадцать геллеров.

Встал.

— Лан, пацаны, я ушёл… Гынек, — посмотрел он на моего приятеля, — подойди ко мне позже, разговор есть. А ты… — он перевёл взгляд на меня, — если ещё чё будет, можешь приходить напрямую.

И ушёл.

Я сжал в кулаке пятнадцать небольших медных монеток. Вот так! А Хавло, жучина, в половину меньше предлагал!

— И чё? — усмехнувшись, спросил приятель. — А сколько бы ты-то, за эти деньги на своём говне-то корячился?

Я не стал вдаваться в подробности, что если бы не «говно», ничего бы мне не обломилось. Кстати…

— Слышь, Гынь, — я разжал кулак, посмотрел на горку меди, — это ж ты меня свёл, здесь и твоя доля есть.

Денег было жалко, но превращаться в «крысу», как Хавло, я не собирался.

— Оставь, — отмахнулся приятель, — я и так-то тебе должен.

— Не отказывайся, — проговорил я, — во-первых, без тебя я б и половины этого не получил, во-вторых… у тебя ж вообще денег нет. А тебе есть надо.

Я хотел было отдать половину, но Гынек взял только три монетки.

— Так-то по совести будет, — проговорил он.

Оставшиеся деньги я спрятал в башмаки, понядеявшись на то, что набитая туда солома не даст им звенеть при ходьбе

— Ну, чё? — подмигнул приятель. — Пойдём, отметим-то это дело?

— Не, — с сожалением качнул головой я, — мне сейчас в суд. Пойду, послушаю… как одного, слишком честного, местные «добропорядочные» разводить будут.