Золотарь. Путь со дна

Глава 5 Выселок — это «замкадье» или… еще глубже?

Я сидел за столом, в завершении обеда, потягивал пиво и прислушивался к разговору Прокопа и Томаша — коллеги моего наставника с соседнего участка.

Стол, из потемневших, плохо подогнанных досок со здоровенными щелями в столешнице, стоял под открытым небом.

Обед был так себе: луковая похлёбка на жиденьком костном бульоне да ломоть тёмного, плотного хлеба из смеси ржаной и ячменной муки.

Пиво слабое, кисловатое, и скорее всего, как говорили в моё время «с подходящими сроками». А то и вообще — «с вышедшими».

А разговор Прокопа и Томаша пошёл уже на третий круг и я просто поражался терпеливости Томаша. В иных обстоятельствах, лично я бы уже психанул, обозвал собеседника дебилом и постарался поскорее отделаться от него…

Но несмотря на это — солнышко пригревало, мышцы натруженные работой отпускало, съеденный обед создавал приятную тяжесть в животе… Я чувствовал себя котом, разве что мурчать не умею.

Мысли то цеплялись за беседу «коллег по вонючему бизнесу», то куда-то улетали. Иногда — в недавнее прошлое. Всего-то — четыре дня назад…

После первой, полноценной ночной смены — когда с тяжким сердцем принял судьбу говночиста и целую ночь выгребал, чистил, таскал — я вернулся в «яму» под утро.

Прокоп тогда, ни слова не сказав, собрал инструмент и был таков. А я, уже так хотел упасть и заснуть, что даже не интересовался — где вообще обретаются ночные вывозчики?

Сколько раз я за ночь сходил с вёдрами? Наверно, не меньше, чем когда бочку набирал. Но только с этими вёдрами приходилось ходить куда как дальше. Как тогда стражник сказал — по перекатам через Смолку, на том берегу сначала вниз по течению, а потом на небольшую тропку и в лес. Там, в лесу было… Наверно, раньше это было болотцем, но потом превратилось в зловонное болотище! Эдакие средневековые «поля фильтрации».

Пошатываясь от усталости, чуть было не свалившись вниз мимо лестницы, я наконец слез… И нос к носу столкнулся с Пивчиком! А, ну да, точно! Водоносы начинали свою работу пораньше — до утреннего колокола, чтоб добропорядочные граждане проснувшись, могли умыться, сварить себе кашу…

Пивчик, заметив меня, весь перекосился, изобразил на лице брезгливую гримасу, зажал нос. И даже пробурчал, что дескать вонючим говнарям не место среди чистого народа.

А я, настолько задолбался… что на секунду прикрыл глаза, мысленно сказал сам себе: «Не сегодня!», — и, не обращая на него никакого внимания, потащился к своей лежанке. Рухнул на солому, как был, и мигом отрубился.

Проснулся я оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

Гынек! Тебе ж запретили вставать!

— Прости, друже, но ты-то так воняешь… Спать-то невозможно. Ты не мог бы… не знаю, чуть подальше-то лечь?

Я несколько секунд тупо вглядывался ему в лицо, пытаясь сообразить, что он хочет. Наконец смысл слов кое-как достучался до сознания… Хм, подальше? А куда? Мы и так в углу. Отодвинусь от тебя — там начнут возмущаться.

С минуту во мне боролись два желания. Одно — послать всё, и даже Гынека куда подальше и вновь завалиться спать. Но победило второе — постараться остаться человеком. Не превращаться в скотину вонючую, как внешне, так и внутренне.

Встал, покачнулся, но на ногах устоял. Похлопал приятеля по плечу:

— Иди, ложись. Тебе лежать надо.

Гынек принялся извиняться, за то что поднял меня, но я успокоил:

— Да норм всё, не переживай.

И потащился на речку.

Я отошёл подальше, как раз к «дерьмовой» тропе, справедливо рассудив, что сюда обычные горожане соваться не должны. Сначала долго-долго скоблил всё тело песком, уделив особое внимание стопам и рукам. А потом не менее тщательно выстирал рубаху и портки. Солнце, к этому времени, поднялось довольно высоко, стало припекать и я, расстелив одежду на траве, чтоб подсохла, прилёг рядом, да и отключился моментально.

Проснулся ближе к полудню. На небе беззаботно пели птички, журчала вода в Смолке. Идиллия! Ни тебе проносящихся где-то машин, ни громыхающей железной дороги — ничего.

Мысли о голоде я научился задвигать куда-то подальше, вглубь сознания, но сейчас… Сейчас-то я ведь, вроде как, работаю? А если корчмарь заартачится, отошлю к рихтаржу, в конце концов, ведь именно он мне эту работёнку сосватал. И я первую смену отработал… Так что, Хлупо, поднимай свою тощую от месячной голодовки задницу, и «гоу» в корчму!

По пути я проведал Гынека, пообещав себе, что возьму для него какого-нибудь отвара или даже бульона, натянул котту и башмаки, спрятанные под соломой, и поспешал жрать.

В Радеборге было две корчмы, называемые оригинально — «верхняя» и «нижняя». Вообще-то, какие-то названия у них были, но местные никогда их по названиям не именовали.

«Нижняя» располагалась ближе к площади, была больше, и считалась более козырным заведением. «Верхняя», как легко догадаться, находилась недалеко от верхних ворот, была поменьше, и соответственно — попроще. Именно туда я и направился.

Сама корчма размещалась в двухэтажном строении с высокой двускатной крышей, крытой дранкой. Первый этаж был из камня, и оштукатурен глиной, а второй — дощатый. Наверху жил корчмарь с семьёй, а нижнее помещение — низкое, плохо освещаемое сквозь небольшие окошки без стёкол, дымное и душное — отводилось под «обеденный зал». Готовили прям там же, на большом, никогда не гаснущем, очаге в углу. Там пахло гарью, по́том от давно не мытых тел, мокрой шерстью и едой: пережаренным салом, пивом, кашами.

Раньше, когда удавалось разжиться монеткой, мы втроём ходили сюда, и нам наливали по небольшой глиняной миске жиденькой похлёбки с ломтём тяжёлого и вязкого чёрного хлеба, но, с голодухи, это воспринималось как роскошный обед.

Вот и на этот раз, я, зайдя через заднюю калитку, из проулка, только намеревался нырнуть внутрь, как был остановлен корчмарём. Корчмарь, кажется его звали Якуб, стоял, привалившись к стене дома возле низенькой двери, и исподлобья наблюдал за, сидящей под навесом, компанией из трёх здоровых мужиков в простой запылённой одежде.

— Проваливай отсюда, говнарь. Здесь досточтимые горожане есть изволят. Нечего своей вонью мне посетителей отпугивать.

При этом на меня он даже не взглянул!

На миг опешив, я всё же лишний раз оглядел себя… Да нет же! Я же тщательнейшим образом вымылся!

— Послушайте, уважаемый, — проговорил я с некоторым нажимом, — сдаётся мне, что вы предвзяты… А вот те, досточтимые господа, неужто пахнут розами?

Мужики черпали кашу из кривых глиняных мисок и периодически прикладывались к высоким деревянным кружкам. Скорее всего, это были гуртовщики, пригнавшие стадо.

Но корчмарь даже в дискуссию со мной не стал вступать:

— Эй, Троски, ну-ка гони этого чумазого из моей корчмы! — крикнул он внутрь дома.

Появившийся парень был знаком — именно его выбрал корчмарь в помогаи вчера на площади.

— Слышь, зёма! Мы ж из одного города! — попытался достучаться я до его совести.

— Давай, вали отседова, — пробухтел «зёма», мрачно поглядывая исподлобья то на меня, то в сторону хозяина корчмы. — Неча нам тут вонять…

— Слышь, хозяин! Ты ж не думаешь, что у меня платить нечем? — крикнул я в отчаянии, выглядывая корчмаря из-за плеча оттирающего меня к задней калитке помощника. — Я теперь на город работаю! Можешь рихтаржа спросить!

— Вонючкам здесь не место, — продолжал бубнить помогай.

— Слы-ышь⁈ — меня на миг посетило отчаянье. — Мне что ж теперь, с голодухи помирать? Это ж так охрененно по-христиански!

— Зачем же помирать? — донёсся голос сбоку.

Я оглянулся. У стены корчмы стоял небольшой столик на пару человек. За ним сидел прилично одетый горожанин со скучающей физиономией. Он лениво встряхивал деревянный стаканчик и, время от времени, кидал перед собой кости.

— Коль деньги есть, иди на вы́селок, там таких как ты привечают…

— Выселок? А это… где?

— Как из нижних ворот выйдешь, не переходя моста, иди по левую руку. Там не заплутаешь, — пожал он плечами и потерял ко мне интерес.

Надо сказать, что на выселок я до того ни разу не попадал, хотя раскинулся он не так уж и далеко от нижних ворот. Действительно — когда я спустился к мосту, увидел отходящую влево дорогу. Вот интересно, я ж столько раз её переходил, когда ходил в лес, или за водой, или как прошлой ночью — относя вёдра. И почему-то ни разу не задался вопросом — куда она ведёт? Впрочем, в моём прошлом было столько дорог, что на каждую — внимания не напасёшься.

Дорога повторила изгиб реки, обогнула утёс, на котором высится замок, и я увидел ещё одно поселение. Или, как тут его называли — «выселок».

Выселок представлял собой хаотично раскиданную кучку домов, что уместилась на небольшом поле между холмом, по верху которого проходила городская стена, и рекой. Здесь жили те, чьи профессии не слишком ароматно пахли, для «чистых» городских жителей.

Красильщик.За домом которого благоухали ямы с навозом — для ферментации красителей, с мочой — для щелочения, с гниющими растениями — для получения различных цветов.

Кожевенник.От хозяйства которого несло сырыми кожами, а ещё — той же мочой, для дубления, тем же навозом –для размягчения кож и удаления жира.

Мясник с целым загоном хрюкающей, и соответствующе пахнущей, живности.

Здесь же стояли и натыканные без какой-либо системы халупы ночных вывозчиков.

А ещё здесь была корчма! Как раз для местных обитателей.

Корчма представляла из себя одноэтажный и весьма небольшой домик-мазанку с высокой соломенной крышей. Рядом — обнесённый примитивной оградой длинный навес и несколько грубо сколоченных столов. Причём, какие-то столы стояли под навесом, а каким-то места не хватило.

Я не прошёл мимо — одуряющие запахи еды распространялись именно отсюда. А чуть позже заметил и вывеску — облезшую доску у прохода за загородку — с нарисованной когда-то кружкой.

Как раз в это время из мазанки вышла дородная бабища в грязном холщовом фартуке до колен, поверх простого платья — женской котты, и в платке как у бабы яги в фильмах из моего детства.

— Здравствуйте! — направился я прямо к ней.

— И тебе не хворать, — буркнула «бабища».

И как бы ни хотелось есть, спросил другое:

— Подскажите, где найти Прокопа?

— А тебе он зачем?

— Так я с сегодняшнего дня… вернее, с ночи с ним работаю… Получается, я его напарник.

— Напарник? —бабища натурально хрюкнула, выпрямилась и скептически оглядела меня с головы до ног, — а сюда чё припёрся?

Я ещё только собирался сказать, что дескать никого тут не знаю, вот и зашёл сориентироваться, как тётка меня перебила:

— Жрать что ль хочешь?.. Лан, не говори ничё, зыркалки твои голодные всё сказали… Эй, Радка! — крикнула она внутрь мазанки, — сходи до Прокопа, скажи его тут босяк какой-то ищет.

Появилась жующая простоволосая девчонка помладше меня, ширококостная и некрасивая, пару секунд смотрела на бабищу, явно осмысливая указание, потом кивнула и куда-то похромала.

— А ты, малый садись вон за тот стол, — указала хозяйка на самый дальний, стоящий под открытым небом, — ща тебе что-нить поснедать вынесу.

Вскоре появился и Прокоп, уже переодевшийся из рабочих лохмотьев, в знакомые добротные вещи, в каких я увидел его впервые.

— Ты куда пропал, паря? — напустился он на меня. — Я уж решил, что ты опять сбёг. Представляешь? — оглянулся он на тётку. — Оглядываюсь, а его и след простыл.

Оправдывался я уже уплетая наваристую кашу с луком, приправленную маслом, и закусывая большим ломтём тяжёлого чёрного хлеба.

После еды меня снова сморило, и я заснул прямо там же, за столом. А когда проснулся, нашёл ту же самую тётку:

— Я не поблагодарил…

— Не трать слова, — отмахнулась бабища, — получишь деньги, отдашь. Вам, говнарям раз в седьмицу платят? Вот тогда и отдашь, а пока столуйся так. В долг.

Спорить я не стал. Только уточнил:

— Простите, а как к вам обращаться?

— Качкой кличут, — хмыкнула тётка.

— А я Хлупек, из Скальборга, — в свою очередь представился я. — Госпожа Качка, если теперь вы знаете, кто я, и даже готовы давать еды в долг, не мог бы я у вас купить крепкого бульона?

— Бульона? На что он тебе?

Я рассказал о Гынеке.

Не знаю, прониклась тётка моим рассказом, или всё намного прозаичней, но вскоре она вынесла мне кувшин.

— Кувшин вернёшь, — безапелляционно заявила мне Качка, — иль с тебя ещё медяк. И вот ещё возьми, — она кинула мне какую-то дерюгу. — Ночи холодней становятся, а твой хворый приятель небось на голой соломе лежит и небом укрывается…

— Спасибо тебе, тётка Качка, — тут я аж растрогался.

— Не ча меня спасибить, — скривилась тётка, — чай не из благородных. Если накидушку не вернёшь, будешь должен ещё четыре медяка. А коль вернёшь… И не сильно рваной… то дашь медяк, и в расчёте.

Воодушевлённый тем, что жизнь налаживается, я забежал к Прокопу, доложиться что к вечернему колоколу буду как штык, и радостный помчался обратно в город.

— И не уговаривай, друже! — голос Прокопа выхватил меня из приятной дрёмы. — Добро б там было пару медяков. Коль так, то и моя совесть была б чиста. А тут же…

Я с неудовольствием вернулся «на грешную землю». Блин, как по мне, проблема, о которой спорят «старшаки», выеденного яйца не стоит…

— Да уймись ты, Прокоп, при чём здесь совесть⁈ — Томаш изо всех сил старался говорить тихо и этим привлекал к себе ещё больше внимания. На счастье спорщиков все «высельчане» в этот час трудились, а коллеги-говнари разошлись спать. И лишь я, не пошедший спать, так как собирался проведать Гынека, оказался свидетелем разговора. — Совесть, это если б он тебе на сохранение дал, а ты умыкнул… А так — он потерял, ты нашёл…

Хотя нет, как раз стоила то «проблема» целых двадцать полновесных серебряных грошей! То есть сто двадцать медяков-геллеров. Для какого-нибудь водоноса, типа того же Пивчика — целый месячный заработок!

— Да пойми ты, дурья башка, добро б я этот кошель нашёл когда в корчме чистил… Поди, дознайся чей он. Так нет же, в доме пекаря! Значит пекарский он и есть!

— И чё? Он родня тебе? Иль может кажное утро белую булку тебе присылает? Возьми, мастер Прокоп, от щедроты души моей пекарской?

— Дождёшься…

— И я чё те сказываю! Так шо, Прокоп, бери ты эти деньги, а коль душа неспокойна, поди, молебен в церкви закажи и успокойся.

Лично у меня никаких сомнений в том, что делать с деньгами, не было. Никаких. Но моего «наставника», похоже заклинило.

— По закону, всё, что мы нашли, мы должны сдавать в ратушу! — хватанул кулаком по столу Прокоп. — Я, друже, честный человек!

— Дурной ты человек, Прокоп, — в сердцах махнул рукой Томаш, — дурной и глупый.

Тут он заметил меня и, сообразив, что я оказался невольным свидетелем их разговора добавил в сердцах уже мне:

— Не повезло тебе малой, с мастером…

— Повезло ему с мастером! — уже не сдерживаясь прикрикнул Прокоп, встал. — Честным человеком вырастет!

Он повернулся ко мне, сверкнул глазами:

— А ты, паря, слушай меня, а не этих… балаболов! Закон надо чтить! И я, друже, — он снова обернулся к Томашу, — поступлю как полагается!

И с этими словами Прокоп решительным шагом отправился сначала к своему домику, а через минуту, не менее решительно, вышел и поспешил в сторону города.

Проводив наставника взглядом и дождавшись пока его худая спина исчезнет за поворотом дороги, я встал, подошёл к соседнему столику.

— Можно, мастер Томаш?

Вот на чём они тут повёрнуты, так это на уважении. Я такое только в фильмах про мафиозо встречал.

— Чего тебе? — окинул меня недовольным взглядом Томаш.

Был он на несколько лет помоложе моего наставника, что не мешало им дружить. Участок Томаша примыкал к нашему, и начинался аккурат от поворота главной улицы.

— Вопрос есть, — пожал я плечами.

— Мастера своего спрашивай, — буркнул Томаш.

— Послушайте, — я, так и не дождавшись разрешения сесть, всё же плюхнулся напротив. И пристально глядя в глаза «мастеру», негромко проговорил: — мы же оба понимаем, что есть вопросы, с которыми к Прокопу лучше не подходить… Я своего мастера безмерно уважаю, — добавил тут же, дабы не зарождать ненужных мыслей, — и очень ему благодарен, но… — я выдержал небольшую паузу, — у меня есть уши, и я сейчас слышал тоже самое что и вы…

— Говори толком, чё тебе? — явно сбитый с толку переспросил Томаш.

— Мне совет нужен… Совет мудрого человека, — тут же добавил я, и даже указательный палец поднял, заметив, что Томаш собирается ответить. Знаю я, что он мне ответит. — Что мне скажет Прокоп я… и вы, разумеется, знаете. Он сам, только что всё уже сказал.

По лицу Томаша было видно, что разговор ему не нравился, и, чувствую, он сейчас корил себя за излишнюю несдержанность.

— Вопрос у меня простой, — продолжил я. — Мы ведь ямы чистим… И иногда в них падает… всякое… И что с этим делать по закону, — я выделил интонацией это «по закону», — я знаю. Но… — я положил оба локтя на стол, наклонился к Томашу и, говоря ещё тише и пристально глядя в глаза, спросил: — а что может посоветовать такой мудрый мастер как вы? Если это будут не деньги?..

— Что, что? — недовольно буркнул Томаш, — снести в ратушу, вот что…

Он сделал попытку встать, но я, не отводя взгляда сказал:

— Дядька Томаш… Ну я же не глухой и не дурак… — выдержал паузу в пару секунд, добавил, — а ещё я благодарным быть умею…

Короче, Томаш раскололся. Как оказалось, горожане нет-нет да роняли что-то в выгребные ямы. Не каждый божий день, но случалось. И тогда вариантов было несколько.

Иногда такой растяпа замечал пропажу. К примеру, заскочив впопыхах в «комнатку раздумий» и спешно освобождаясь от пояса, он видел, как кошель непредусмотрительно там оставленный, напоследок помахав петелькой улетал в «тёмную дыру»…

Рассказывая об этом Томаш так скривился, что я по его лицу понял — вот он бы никогда-никогда не пошёл в сортир с кошелём на поясе. Но я то помнил один «Айфончик», только-только подаренный матерью на днюху, и на второй день выскользнувший и кармана джинс… как раз в похожее место. Разве что это была не выгребная яма, а унитаз в клубешнике. Но сути не меняло.

Конечно, растяпа мог и самостоятельно предпринять «спасательную операцию» — найти жердь, примостить на неё крючок… Но чаще обращались за помощью к «профессионалам». Стоила такая услуга обычно пару-тройку медяков. Да, немного. Но с другой стороны, это ж не целую ночь с вёдрами туда сюда таскаться, да и обследовать надо было всего одну яму.

Впрочем, не этот вариант мы сейчас обсуждаем. А тот, где растяпа пропажу или не обнаруживал, или обнаруживал не сразу, да и уверенности, что вот эта золотая фитюлька с костюма упала в выгребную яму, было не много.

Вот тут выбор для золотаря был куда шире. Конечно, по закону, такую вещь надо было отмыть, куда ж без этого, и отнести в ратушу.

Я сначала хотел было спросить, дескать, а почему не хозяину, но сам же и сообразил, что гарантий, что серёжка, к примеру найденная в сортире булочника, принадлежит булочниковой жене — никаких. Поэтому — в ратушу.

И, более того, утаивший признавался вором! Со всеми вытекающими, в виде кнута или позорных колодок, что как раз на помосте в центре городской площади стояли… Короче, воров тут не любили.

— И много вознаграждения платят? Закон как-то регламентирует?.. В смысле, — поправился я, — в законе написано какую часть от найденного полагается нашедшему?

Томаш несколько секунд хлопал глазами. Я уж собирался переформулировать вопрос, но до него наконец-то дошло.

— Да ты чё, парень? В законе сказано просто — должен вернуть, и всё! А добрый хозяин, конечно, на радостях тебя возблагодарит… Как совесть позволит!

— Ну и как, обычно, совесть позволяет? — с сомнением прищурился я.

— А по разному, — ответил мастер и, не удержавшись, махнул рукой.

— То есть… Если, к примеру я… Найду… Ну… Что-нибудь… эдакое… — негромко и очень неспешно, смотря в упор на мастера Томаша проговорил я. — То лучше мне в ратушу это не нести?.. — эту паузу я потянул подольше. — А… куда?

— Вот что, парень, — Томаш воровато оглянулся по сторонам, тоже наклонился ко мне через стол и громко-громко зашептал… Блин, ну совсем безпалевно! — Если нашёл чё, снеси это нашему старосте. Хавло́. Он тя, парень, не обидит. Уж куда больше даст, чем хозяин…