Золотарь. Путь со дна

Глава 4 Когда других вариантов нет

Проснулся, когда солнце поднялось уже высоко. Сел на лежанке, задумался.

Эх, наверно не судьба мне зарабатывать честным трудом. Ну, раз так…

— Хлупо-о… — донёсся слабый голос.

Сердце ёкнуло — что-то не понравился мне этот голос. Я вскочил, в два шага подбежал к лежанке приятеля.

Гынек лежал в позе эмбриона, прижав руки к животу, и тихонько постанывал.

Я присел рядом.

— Гынь, ты чего? Ты как там?

Гынек повернул ко мне лицо… Ого! А ведь этих синяков у него вчера не было!

— Ой, Хлупо, что-то худо мне, — проговорил он задыхаясь.

— Что случилось?

— Нарвались… — проговорил приятель с трудом. — Хозяин-то дома был. И слуги… Дрынами… Насилу ушли… Лысого-то, кажись, стража повязала…

Ох, ты ж, блин!

— Где болит? — вскинулся я.

— Брюхо, — еле выдавил Гынек. — Один-то… как пнул сапожищем…

Блин, беда…

— Ничё, друже, ничё, — проговорил Гынек, и попытался улыбнуться. Вышло слабо. — Я-то живучий. Отлежусь… Ты-то как?

— А… — я в сердцах махнул рукой. — Не вышло из меня говночиста.

— Вот и хорошо, — слабо усмехнулся приятель, — мы-то с тобой теперь таких дел наворотим…

Ладно, приятель вроде как пока не умирал…

Я встал, сделал пару шагов к лестнице, не глядя под ноги и зацепился за чью-то руку.

Старик! Блин, прости…

Что-то меня насторожило, я вгляделся. А потом ещё раз потрогал руку.

Она была твёрдая и холодная…

Вот как… Я забыл, куда шёл.

— Что там? — видимо Гынек заметил, как я остановился.

— Старик умер, — вздохнул я.

Блин… А я ведь хотел ему еды купить… Теперь, получается, и не куплю…

Я же вчера с ним перемолвился парой слов… Вот так — был человек, и нет человека…

И что делать? Не бросать так? Всё-таки не скотина безродная. Я, в своё время, всех своих хомячков хоронил. Одному даже огненное погребение в купленой модельке драккара устроил… Попало мне тогда, конечно, за сожжённую и утопленную модель, но хомяк отправился на небеса как воин!

А передо мной лежал не хомяк. Человек! Пусть и мёртвый.

Я вылез изо рва и нашёл на улице стражника.

— Здравствуйте!

— Храни тебя Господь, добрый человек.

— У нас там… человек умер. Не знаю, как правильно… как в Радеборге принято поступать в таких случаях?

Стражник заявил, что покойника надо освидетельствовать — как умер, не была ли смерть криминальной. Пришлось самому искать рихтаржа, ибо стражнику, похоже, было лень, объяснять, провожать к нам в «яму». Впрочем, ничего криминального местный «шериф» не обнаружил, и заявил что тело надо придать земле.

— И… куда мне обратиться?

— Это тебе к отцу Холбе, — бросил рихтарж, уже уходя. — В божьем храме его найдёшь.

Понятно, вздохнул я.

— Эй, парень, — усмехнулся стражник, дождавшись, пока начальство свалит, — у тебя деньги-то есть?

Я взгляну ему в лицо:

— А, похоже?

— Ты тут не зубоскаль, — посерьёзнел тот, — только, без денег на освящённой земле не похоронят.

Ясно. Ну, в принципе, а чего ожидать?

— И куда мне его?

— А, куда хошь, — хмыкнул стражник. — Только знай, — он грозно нахмурил брови, — к ночи его здесь быть не должно! Нам ещё болезней и заразы, из-за неубранных покойников, не хватало!

Подошёл один из земляков, привлечённый непонятной движухой.

— Да в лес его оттащи, — посоветовал он мне сердобольно. — Там его звери дикие враз «похоронят».

— Вообще-то, это человек, — обронил я, заводясь.

Помню я твою рожу, «землячок», вот только имени твоего не припоминаю. Как Джезек похлёбку варил, выпросив где-то котёл — первый пристраивался. А как тот же Джезек пластом лежал, после того как его нищие отходили, так даже не спросил что случилось.

— Был человек, и нет человека, — философски хмыкнул земляк. — И мы в своё время так же в лучший мир отойдём.

Я сдержался, тем более, стражник далеко не отошёл. Разве что, заорганизовал «землячка» и ещё парочку таких же бедолаг помочь мне тело из «ямы» вытащить. Вот только дальше помогать они отказались, сославшись на слабость и страх покойников. Твари. Человек, вообще-то, жил с вами в одном городе, по одним улицам ходил. Может помогал… А вы теперь, словно и знать его не знаете.

Делать нечего, не Гынека же звать в помощники, ему сейчас точно не до того. Взвалил высохшее тело на плечи и побрёл по дороге за ворота.

В воротах один из стражников сжалился:

— Если перейдёшь Смолку и пойдёшь вниз по течению, увидишь тропку. По ней ночные вывозщики своё добро вывозят. Туда его оттащи, там он точно никому вреда не причинит.

Куда меня отправили, я сообразил, только переправившись через Смолку. Так это он про то место, куда золотари содержимое выгребных ям сносят… Да твою ж… медь… Я только выдохнул и прикрыл глаза.

Вот, человек. Жил, работал, любил жену, растил детей. Потом пришли враги и всю семью убили. Ну, ладно, то враги. Они, в конце концов, и приходят, чтоб убивать… Но ведь «старик» этого избежал. Спасся. А для чего? Чтоб сдохнуть от… Нет, не от голода. От людского равнодушия. Бл… «добрые христиане», вашу медь!

И теперь что? Его тело должны или падальщики сожрать, или на свалке говна должно в говно превратиться?

Ну уж, нет!

Чуть зайдя в лес, не глубоко, только чтоб со стен не видно было, я принялся копать яму выломанной тут же палкой.

Глубоко выкопать не получилось, но и так неплохо получилось — надеюсь зверь не достанет.

Уложил старика, насколько смог ровно, сложил на груди руки. Потом просто засыпал землёй и воткнул крест из двух палок, связанных корой. Постоял немного.

— Прости, старик, что даже имени твоего не узнал. Надеюсь, твои мучения закончились… Жаль молитв никаких не знаю… Спи спокойно.

А чего ещё сказать? К религии отношение у меня было… да наверно как у любого сверстника. Никакое. Пару раз в храм ходил, но так, скорее из любопытства. Да и в загробную жизнь не очень верил. И лично мне, Борису, как-то наплевать, что с моей тушкой будет после смерти — я об этом, скорее всего, уже не узнаю. А что я не узнаю, мне не повредит, некстати вспомнилась фраза из известного фильма.

Но, почему-то, я решил, что старику было не всё равно, что будет с его телом. Поэтому и потратил почти весь день.

Вернулся обратно уже далеко за полдень. Уставший вусмерть, разве что не грязный — на обратном пути сполоснулся в реке. Но отдохнуть не получилось.

— Ой, худо мне друже… — сипел Гынек, — в нутрянке-то всё так и жжёт… Принеси водички друже… Холодненькой, если можно.

Да, твою медь! Ну что за день-то сегодня такой! Я так всех кого в этом мире знал, растеряю!

Решительно, и откуда силы взялись, полез обратно, на улицу. Снова нашёл стражника, снова это был тот же самый.

— Ещё раз здравствуйте, уважаемый.

— Храни тебя господь.

— Мне опять совет нужен… Друг у меня… сильно ушибся.

Я только сейчас сообразил, что Гынека-то отбуцкали, так сказать, «на деле»! И, если сопоставят… блин, не миновать моему приятелю Висельного холма.

— Лошадь его в живот ударила. Копытом, — нашёлся я. — Подскажите, к кому мне можно обратиться?

Ну не «ноль-три» же вызывать!

— Вот навязались вы на нашу голову, — проворчал стражник, — жили же тихо-мирно… Точно лошадь? — посмотрел он на меня подозрительно. — Один сегодня помер, теперь этот… Точно не буза какая?

— Да что вы! Как можно! Мы люди мирные… Вот вам крест святой!

И я размашисто, как видел не раз у местных, перекрестился.

— Ну, смотри мне… — погрозил пальцем стражник. — А по поводу болящего… Так это тебе к пану аптекарю… Можно, конечно, к травнице сходить, но это в деревню идти надо, в Радеборг их попы не пускают… Или лучше бы к пану магу… Но тебе парень, к нему и на крыльцо не попасть.

— Спасибо, пан стражник! — я искренне поблагодарил его и поспешил к аптекарю.

Где эта лавка я знал — за месяц бо́льшую часть города облазил. А уж лавки, выходящие на площадь — по не одному разу. Правда, меня почти никогда в них не пускали. Сразу видно — голыдьба безденежная.

Пока шёл, в памяти всплыло: «Или к пану магу…» Блин, тут что? Маги есть? Да не, послышалось, наверно.

Лавка аптекаря — как-то не поворачивался язык назвать это заведение «аптекой» — помещалась меж ратушей и храмом. Я сунулся внутрь.

Аптекарь — невысокий, плотный горожанин, в тёмно-коричневом котарди, в модной, бархатной шапочке посмотрел на меня из-за неширокого стола-прилавка подозрительно.

— Добрый господин, — пришлось вспомнить все местные уважительные обращения, — я отплачу, видит бог! Меня на работу взяли!.. Не дайте помереть Гынеку.

Аптекарь несколько секунд молча меня разглядывал.

— Что за симптомы у твоего друга? То есть, — поправился он, — на что он жалуется, как выглядит…

— Я понял вас, — остановил я аптекаря. — Сильный ушиб живота, жалобы на боль, на жар, лежит, согнувшись, держится за живот.

Аптекарь удивлённо дёрнул бровью, но вида не подал. Подумал несколько секунд. Встал с низкой табуретки, взял холщовую сумку и, постояв ещё пяток секунд в задумчивости, сунул в неё несколько склянок.

— Эй, Янек, — крикнул он вглубь лавки.

Появился паренёк, наверно — мой ровесник. Но, весь из себя, важный, одетый как подобает горожанину. Кроме того, у него был фартук и нарукавники. Категорически игнорируя меня, он серьёзно и преданно уставился на хозяина лавки.

— Я к больному, последи тут, — коротко сказал аптекарь и первым вышел на улицу.

— Лошадь, говоришь? — покосился он на меня, когда мы наконец-то раздели Гынека, и аптекарь смог осмотреть сильную гематому на животе.

И, как мне кажется, не сильно поверил. Но больше ничего не спросил.

Дал выпить из одной склянки. Оставил ещё три, сказав, чтоб пил через день.

— Всё в руках Господа, — бросил аптекарь взгляд на небо и перекрестился. — Твоему другу сейчас нужен покой. Ничего не есть минимум три дня, пить можно бульон… — он вновь покосился на нас, поправился, — только отвар. Ещё бы льда ему к животу приложить, но где возьмёшь?

— Спасибо вам, пан доктор, — ни мало не лукавя, поблагодарил я его, когда уже поднялись наверх.

— Я не доктор, я аптекарь, — он поучительно поправил меня, — и не спасибо, а должен ты мне один серебряный грош. Времени чтоб отдать, у тебя месяц.

И, не попрощавшись, развернулся, пошёл восвояси.

Вот так… Теперь я ещё и должен получаюсь…

В невесёлых мыслях я застыл на краю рва. Перспективы рисовались весьма не радужные. На всё нужны деньги! Сейчас, я, наверно, был бы готов взяться за нож, чтоб встретить на улице припоздавшего горожанина, вот только мне перед этим отъесться не помешает. А то, даже бабка с клюкой меня сейчас забьёт!

— А ну в сторону… чернь!

Вечерело — вот-вот должен ударить вечерний колокол. В сгущающихся сумерках на меня двигались несколько человек. Впереди — явно дружинник, их от городских стражников можно было отличить по гербу, вышитому на одежде, да по более борзым замашкам.

А за ним с достоинством вышагивал высокий, статный мужчина лет сорока пяти, в подогнанном по атлетичной фигуре бархатном бордовом котарди, расшитым золотым узором. На боках красовалась жёлтая шнуровка. С левого плеча свисала короткая мантия с меховым воротником. На ногах — мягкие башмаки с длинными носами.

— Ну-ка, склонился! — дружинник саданул меня в живот кулаком, отчего я чуть не улетел в ров. — Не видишь, хамово отродье, сам пан Радомир с семейством с вечерней службы возвращаются!

Ну, конечно! Целый владетель нашего разграбленного Скальборга. Между прочим — тоже «беженец»! Вот только, по его виду — он ни разу не голодает. Как не голодает и шедший с ним парнишка, моих наверно лет, во франтоватой одежде, неуловимо похожий на самого Радомира. Как и девушка, на год помладше, в богатом платье, со сложным головным убором, шествовавшая на шаг позади.

Я, на всякий случай, отодвинулся ещё на шаг, но склоняться и не подумал. Вот ещё! Впрочем, пан Радомир прошёл мимо так, словно я был частью окружающего пейзажа. Как вон та лестница, торчащая изо рва.

А вот пацанчик задержал шаг, и, похоже, хотел проучить посмевшее взбрыкнуть «быдло». Но отец так негромко бросил, пренебрежительное:

— Ян?

Словно заметил сына за чем-то недостойным столь высокого положения. И пацан смутившись, лишь злобно зыркнул на меня и поспешил догнать родителя.

Шедшая следом дочь пана скользнула по мне слегка рассеянным, слегка удивлённым взглядом, будто это дерево внезапно подало признаки разумности. И тоже прошла мимо.

Красивая, отметил я машинально… И тут же со злым шипением схватился за плечо — это шедший замыкающим ещё один дружинник перетянул меня ножнами.

Вот, твари, проводил я взглядом компанию, только что взошедшую на мост. Вообще-то, это на налоги таких как я — ну, по крайней мере, до того, как стали нищими — ты, панская рожа жируешь! На наши денежки куплены твои роскошные шмотки! И охрану эту — борзых ушлёпков — ты на собранное с нас содержишь.

И уж точно, не за нашими скромными пожитками явились те свирепые всадники. Я, может, с историей в своё время плохо дружил, но чтоб в эти времена какие-нибудь кочевники до Европы докатывались — точно не помню. Зато помню, как нанимали тех же венгров, как раз где-то в это время, чтоб у кого-то что-то отжать. Так что это из-за твоих панских муток погибло столько горожан. А ведь среди них были и неплохие люди!

Я посмотрел вслед ушедшим аристократам и зло подумал: нет, я не сдохну в яме как старик-плотник. Старик сдался. Сложил лапки. И просто умер. А я? Я — выкарабкаюсь. Как? Пока не знаю, но знаю что выберусь. И так выберусь, что вы — твари голубокровые, ботинки у меня целовать будете!

Вот это я из истории помню хорошо, как всякая «благородная сволочь» пресмыкалась перед бывшими простолюдинами, «третьим сословием», кто не сидел на жопе ровно, а крутился как мог и, в конце концов, нажил состояние!

Пока я стоял, погружённый в невесёлые мысли, со стороны нижних ворот показался ещё один запоздалый горожанин. «Достопочтенный» — на все «сто»! Чёрный, похожий на атласный пурпуэн с серебряными пуговицами. Чёрные шоссы. На голове — чёрная, бархатная шапочка с кисточкой. И чёрные ботинки с серебряными пряжками.

Шёл он неспешно, с достоинством, опираясь на толстую чёрную трость. Судя по его благообразному лицу с небольшой аккуратной бородкой, было ему лет под пятьдесят.

Откуда-то, словно из-под земли, чуть ближе меня к «чёрному господину» нарисовался нищий. Похоже из «наших». Если честно, я за месяц всех Скальборгских так и не запомнил. Хотя, по правде сказать, сами земляки не спешили с общением. Большинство жило наособицу — вроде как вместе, а вроде как и сами по себе. Только, пожалуй, мы втроём держались. Да Джезек, нет-нет, да собирал земляков вокруг костра.

— Господин, смилуйтесь ради Господа нашего! — жалостливым тоном запричитал нищий. — Подайте на пропитание убогому.

«Господин» задержал шаг, окинул его равнодушным взглядом, потом искоса «царапнул» меня. И словно мороз по спине пробрал!

Пауза продлилась секунду, не больше, но у меня сложилось впечатление, что чёрный господин чего-то ждал. И ждал именно от меня. Но секунда закончилась, а у меня язык так и не повернулся сказать: «Подайте!»

Почему-то вспомнилось: «Никогда ещё Воробьянинов не протягивал руки!»

— Держи, — сухо обронил господин, кинув нищему медяк.

Нищий ловко поймал монетку и разлился в благодарностях, но господин не слушал, а отвернулся и неспешно пошагал дальше.

Вдруг, когда он проходил мимо меня, на землю упал… грош. Целый серебряный грош! Он не звякнул, упав на землю, но мы оба — нищий и я его заметили.

Нищий сделал непроизвольное движение метнуться к добыче, но грош лежал рядом со мной — мне стоило лишь чуть-чуть выставить ногу, чтоб наступить.

И я, почти сделал это! Мышцы ноги дёрнулись… но стопа моя так и осталась на месте.

Шаг. Ещё шаг. Чёрный господин остановился.

— И что? Неужели не возьмёшь? — долетел до меня сухой голос.

Господин не оборачивался, но мне показалось, что он видит происходящее за спиной не хуже, чем-то, что было перед его носом.

— Это не моё, — внезапно осипшим голосом проговорил я.

— Вот как? — господин помолчал, будто ждал чего-то. Потом предложил: — Ну так, подай его мне.

Не знаю, что на меня нашло, но остатки гордости заставили остановиться. Я не буду, как этот нищий, лебезить и присмыкаться. Тебе надо, сам и поднимай!

— Чего же ты ждёшь? — так и не повернувшись, спросил господин.

Я посмотрел на нищего. Тот, как загипнотизированный, не отводил взгляда от серебрухи, глаза его пылали.

— Подай господину горожанину его деньги, — с усмешкой предложил я нищему.

Тот кошкой бросился к монете, обеими трясущимися руками взял её, поднял, не отводя взгляда. И так же двумя руками протянул господину.

— Ну и дурак, — с презрением в голосе бросил господин.

После чего принял монету, сунул в кошель и, уже отвернувшись от нас, бросил через спину ещё один медяк. Нищий и тут проявил кошачью сноровку, снова поймав монетку на лету.

Ну уж, нет! Вот таким я точно не стану! Я на кусок хлеба заработаю! И если нет другой работы — то самой неприглядной. А ещё…

Я зло сжал зубы и взглянул в сторону замка. Ворота в замке не закрывали, и подъёмная секцию моста продолжала лежать, но в проёме тускло поблёскивала решётка из толстенных прутьев, а за ней маячил силуэт дружинника. Отгородились от народа, сволочи. Ну ничё, ничё! Придёт время!

Не знаю, как, но я заставлю вас, меня уважать!

«Бам-м-м-м» — докатился до меня удар городского колокола.

Со стороны ворот послышались шаги, негромкий говор, стук инструмента — на смену заступали «ночные вывозчики», чтоб всякие «добропорядочные» не захлебнулись в собственном дерьме.

Я посмотрел на небо.

— Да понял я, всё понял! Ладно… надо ж, с чего-то начинать. И, если нет других вариантов, то почему бы не с этого?