Золотарь. Путь со дна

Глава 1 Очередной день нищего беженца

— Боренька, вставай! Уже день-деньской, а ты подушку давишь…

К голосу матери добавился звук отдёргиваемой шторы. Шторы у меня в комнате хорошие — блекаут. Теперь же, даже сквозь прикрытые веки по глазам ударил солнечный свет.

Вставать жуть как не хотелось, и я, в попытке отвоевать ещё немного сна, накрылся с головой, повернулся на другой бок.

— Мам, ещё минуточку! Мне сегодня ко второй…

— Всё равно вставай! Хоть позавтракаешь нормально.

— Мам, да я с ребятами поем. Перед парами.

— Где ты там поешь? Опять в кафешке вашей дурацкой? Вот наживёшь себе язву…

— Ой, мам, ну ладно… Вон, пишут, что поголодать даже полезно…

— Полезно ему… Вставай, или опять в университет опоздаешь! Смотри, отец уже всерьёз говорит, что ты бездельником растёшь! Вот не получишь диплом и пойдёшь сортиры чистить!

— Ага, вилкой!

— Что⁈

— Мам, да получу я диплом, получу. Что ты так переживаешь? Дай поспать… А руками пусть те работают, у кого мозгов нет.

— Вставай, сынок…

— Вставай, хорош валяться!

На этот раз просьбу подкрепили знатным пинком по рёбрам!

— Мам⁈

— Какой я тебе «мам»? Забудь… Давай, просыпайся, или всю-то хорошую работу разберут!

— Работу⁈

— Хлупо, ну ты чё, изголяешься? Сам вчера сказал, что сегодня ты-то с нами.

И тут же — другой голос:

— Да, друже, если не поспешаем, сызнова без работы останемся. Опять не жрамши спать…

— Что⁈

И тут я открыл глаза…

Вот чёрт! В сознание, как в открытый шлюз хлынула реальность, вымывая и маму, и мою роскошную кровать в собственной комнате. И универ. И девчонок. И кафешки с кабаками…

Их место заняло осознание, что лежу я со сведённым от голода животом, на охапке уже подгнивающей соломы, брошенной прямо на голую землю. И от хмурого неба моё ложе защищает только примитивный односкатный навес, «из дерьма и палок», и крытый той же соломой.

Взгляд уткнулся в земляную стенку, укреплённую досками, нескольких метрах от меня.

Память подсказала — вторая, такая же, у меня за спиной. Это «Яма» — наше обиталище. Вокруг — такие же бедолаги-беженцы, вынужденные ютиться на глинистой земле «ямы», на таких же лежанках.

И здесь я — уже месяц!

— Продрал зенки? — надо мной возвышался Гынек, корефан детства, с которым знакомы с беспорточного возраста — дома наших отцов когда-то стояли по соседству.

Вернее, это Гынек знал меня с детства. А лично я — с момента как очнулся в колонне беженцев, удравших, воспользовавшись грозой, из осаждённого родного Скальборга.

О том, кто я, узнал от друзей — Гынека и Джезека. Я — Хлупек, сын Томаша-плотника. Но теперь — круглый сирота: когда, проломив ворота, на улицы моего, получается, родного города, ворвались визжащие всадники на низкорослых, косматых лошадках, мне, то есть Хлупеку, как и другим немногим повезло добежать до замка. А родителям Хлупека — нет.

— Да встаю, встаю… О-о-о! Какой красавец! — это я наконец-то поднялся, и разглядел заплывший синевой правый глаз Гынека и такую же оплывшую, будто от флюса, щёку. Не удержался от ухмылки: — Как прошло, не спрашиваю. И так всё видно… Хоть не напрасно?

— Да я-то его почти что свалил, — побитая физиономия Гынека насколько смогла приобрела виноватый вид. — Но там-то так скользко… А мы-то сговорились до того, кто первый упадёт…

— Короче, — резюмировал я его оправдания, — пустой. Или вообще в убытке?

— Не, ну как! — принялся оправдываться корефан. — Первую-то сшибку я выиграл!

— То есть, мы ща в корчму? — я саркастически приподнял бровь.

— Не-а, — понуро вздохнул Гынек. — Потом-то я с этим здоровым лбом стукнулся…

— Понятно, — хмыкнул я, — получается рожу тебе, за так разбили.

— Ни чё, я-то в следующий-то раз с ним поквитаюсь!

Речь шла о подпольных кулачных боях… Хотя конечно же, такого слова как «подпольный» тут ещё не знали. Просто, подальше от города, за речкой, так чтоб со стен не видно, была вытоптанная полянка. На ней и сходились любители помахать кулаками из города и близлежащих деревушек. Для Гынека это был способ подзаработать — участники делали ставки, и победитель забирал всё. Но, понятное дело, победителем нужно было сначала стать.

И вот вчера мой друг вернулся, не солоно хлебавши.

— Мы идём? — спросил ещё один мой кореш с детства — Джезек.

В отличие от невысокого, крепко-сбитого, подвижного и «резкого как понос» Гынека, Джезек был высокий, немного уваленистый, но самый мощный из нашей троицы.

— Ребята… — долетел до нас слабый голос.

Чуть поодаль, на такой же, как у всех охапке соломы лежал старик. Точнее — это сейчас он выглядел стариком, а на деле ему было всего лет сорок с хвостиком. Когда-то он работал на шахте с моим отцом, а сейчас, видимо с голодухи, совсем ослаб, и целыми днями не вставал с места.

— Ребята, принесите хлебушка…

— Пойдём с нами,… — пожал плечами Джезек, — может и тебе какая работёнка сыщется. Или подаст кто.

— Я б с радостью, — слабо выдохнул «старик». — Да, вовсе ноги не ходят… Ослабел я, ребята…

— Лан, — махнул рукой Гынек, — если сами-то что добудем, поделимся. Земляки всё ж… Готов?

Это он уже мне.

А что мне готовиться? Как говаривала моя бабушка: «Нищему собраться, только подпоясаться». А у меня даже пояса нет. Штаны и рубаха из грубой холстины. Сверху ко́тта — похоже на рубаху, только пошире и из грубого сукна — местный вариант верхней одежды для простолюдья. На башке койф — тряпка в виде чепчика с двумя завязками. Грязная и засаленная, но с непокрытой головой тут ходить западло. Простоволосые это уже самое днище, так что хочешь — не хочешь, а голову покрой. Нет приличной шапки? Так, хоть, таким вот «чепцом».

И башмаки. Вернее — обувь. Два куска кожи, сшитые грубой нитью швами внутрь, да кожаные завязочки, чтоб эта конструкция на ноге удержалась. Если бы не холщовые обмотки и солома вместо стельки — ходить было бы невозможно — это считай кожаный носок, что защищал обмотку от грязи. Никаких тебе каблуков, никаких супинаторов…

— Готов, — хмыкнул я и направился к приставной лестнице, из плохо оструганных жердин, ведущий в «большой мир» из нашего обиталища.

Джезек, проходя мимо ещё одного земляка, пнут того по рёбрам.

— Эй, Пи́вчик! Вставай, хорош дрыхнуть. Пойдём, мож работой разживёмся.

Пивчик был парнягой на год меня старше, сыном мясника. Отца за любовь к пенному и прозвали Пи́вец. Причём прозвище так к нему приклеилось, что перешло «по наследству» к сыну, разве что сына звали Пивец-меньшой, или просто — Пи́вчик.

К семнадцати годам Пивчик вырос весьма крупным детиной, что не удивительно, зная чем занимался его отец. И отрастил немалый животик. Правда за прошедший месяц от живота не осталось ничего, да и в остальном Пивчик изрядно отощал и осунулся.

Теперь его звали без всякой приставки — хозяйство отца, как источник зловония, располагалось за городскими стенами Скальборга, так что про судьбу семьи можно и не спрашивать. Пивчику повезло в том, что когда всё произошло он относил в замок мясо.

— Вставай, пошли с нами! — повторил Джезек, который старался помогать землякам как мог. Это он научил земляков строить хоть такие примитивные навесы. Он же приносил хворост, чтобы погреться у костра. А, если удавалось выпросить милостыни — нет-нет, да и варил на всех похлёбку, в которую, помимо овощных очисток, добавлял муки, для «навару».

Я дожидаться не стал и, по раскачивающейся даже под моим ничтожным весом лестнице, вылез из рва.

Нас, беженцев из Скальборга, разместили в сухом рву, чтоб «достопочтенным горожанам» глаза не мозолили. Ров был довольно широкий — метров семь-восемь, но короткий, не больше двадцати, отделял Радеборгский замок — эдакий аппендикс, стоящий на высоком утёсе над рекой, от остального города. Я временами горько шутил, что если надо будет кому «кинуть координаты», то объяснение выйдет простым: «Как войдёшь в нижние ворота, почти сразу, по правую руку будет мост в замок. Только тебе не туда, тебе — в ров, через который мост перекинут…»

Но земляки не жаловались — ров был внутри городских стен, примыкавших к замку, что давало защиту и от зверья — по слухам из леса выходили волки, и от «лихих людей». Хотя, что брать с таких как мы голодранцев, я не представлял.

Сначала, конечно, как пришли в Радеборг, нас встретили по-христиански. Накормили, даже одеждой, кто мог, поделился. Мне, к примеру, так обувка досталась, а то бы до сих пор босиком шлёпал. Но время шло, у горожан и своих забот хватало. Долго будешь кормить незнакомых тебе людей, когда у самого «семеро по лавкам»?

Не успел я подняться наверх, как меня настиг стук копыт по доскам, и окрики: «В сторону, чернь!». Пришлось отскакивать, рискуя свалиться с десятиметровой высоты назад, но уже безо всякой лестницы.

По мосту из замка пронеслись галопом двое верховых — гладко выбритые рожи лоснятся, под стать коням. Оба в подогнанных по фигуре, расшитых гербами тёмно-синих пурпуэнах — что-то типа верхнего камзола с обилием пуговиц. Оба — в обтягивающих цветных шоссах — скорее чулки чем штаны, но здесь это круто. На головах верховых — щегольские расшитые шапочки из чёрного бархата, с пёрышками. На ногах — мягкие полусапожки. Конечно же оба с саблями.

Дружинники пана Радомира куда-то по делам помчались, распугивая горожан. Это мы, простые жители разграбленного города теперь в яме ютимся. Самого пана Радомира, с семьёй, с домочадцами, слугами и дружиной, «приютил» в замке пан Яромир владетель Радеборга. Как говаривали — выделил целое крыло донжона и одну из башен. Сомневаюсь, чтоб они там голодали…

Путь на площадь от места нашего обитания предстоял не далёкий — всего-то чуть подняться по улице, что шла от городских ворот, да завернуть влево.

Там, каждое утро собирались не только беженцы из Скальборга, но и местные маргиналы: нищие и прочее городское «дно». Собирались с надеждой, что кто-то из «добропорядочных» горожан предложит работу.

Работа была разной. Я вначале ходил несколько раз, и разок повезло… Или «повезло»? Короче, одной «госпоже», в смысле — тётке обеспеченной, потребовалось воды натаскать — затеяла уборку генеральную, то ли перед гостями, то ли ещё зачем, только к обычным водоносам пришлось ещё и дополнительные руки привлекать. Тут я, кстати… или не кстати, подвернулся. Ибо руки эти — «подвернувшиеся», потом чуть не отвалились.

Это назывались, выходящие к реке ворота, «нижними», ибо были на противоположном конце города ещё и «верхние». Но вот от самих ворот, до воды было ох как не рядом — Радеборг уместился на верхушке длинного холма, образованного петлёй реки Смолки. С точки зрения обороны — вопросов нет: с трёх сторон, вытянутый город окружали крутые обрывы, и лишь с четвёртой он выходил на плато. А вот с точки зрения, хм… логистики — к «нижним» воротам дорога поднималась от моста через Смолку не напрямки, а тянулась долго вдоль стены. И всё равно уклон получался приличный.

В общем, наполнить бочку, под которую меня так сказать «законтрактовали» удалось ходок за двадцать с двумя вёдрами. Вот только заняло это больше полудня. А учитывая, что деревянные вёдра, даже пустые, весили, мама не горюй, то руки у меня к концу работы горели и отваливались. Впрочем, как и ноги.

И за всё это, я заработал целый… обед! Охренеть! День работы за миску луковой похлёбки с краюхой хлеба! Роскошное предложение, прям «работа мечты»! Надо ли говорить, что после того раза я на площадь не ходил.

Но вот теперь приходится. А куда деваться?

Джезек с Пивчиком ушли вперёд, а вот Гынек чуть приотстал и, воровато оглядевшись по сторонам, дёрнул меня за рукав.

— Слышь, чё говорю-то, Хлупо… — обратился он ко мне еле слышно, так, чтоб ушедшие вперёд не услышали. — Вчера-то я не просто так подраться ходил… Есть в городе бедовые парни, не боящиеся рискнуть… С одним-то я уж несколько раз переглядывался… Короче, предлагает сегодня ночью…

Он замолчал, покосившись на проходящую мимо горожанку с корзинкой зелени, но та лишь брезгливо взглянула в нашу сторону и поскорей шмыгнула мимо.

— В общем, есть один дом. Там хозяин с обоими слугами по делам уехал… Сегодня ночь-то без луны будет, как все уснут… — он замолчал, присмотрелся ко мне. — Давай со мной? Милостыней-то не проживёшь… Мы ж тут с голодухи все-то передохнем. Да и осень скоро, во рву-то не заживёшься, а чтоб под любой крышей устроиться, платить надо…

Он выжидательно замолчал.

А я задумался. С одной стороны Гынек прав. Беженцы из Скальборга выживали как могли — кто милостыню просил, кто разовой работой пробивался, но и эта «лафа» могла скоро закончится — пойдут дожди, потом холода и амба. На улице не проживёшь, да и есть надо будет больше.

С другой стороны предложение Гынека вызывало… не то, чтоб протест. Какой ещё протест, когда иной день во рту вообще ни крошки. Посмотрел бы я на морализаторов, поживи они месяцок под открытым небом, питаясь от случая к случаю. Но было ещё кое-что, заставлявшее десять раз подумать, прежде чем соглашаться на различные криминальные «мутки».

Несколько дней назад, как раз в воскресенье — выходной день, горожане, сходив с утра в храм, послушав проповедь о любви к ближнему и милосердии, дружной праздничной толпой в приподнятом настроении потянулись за город. Ну и мы с ними, за компанию.

Шли, по ощущениям, километров пять, не меньше. Но это, потому что шли по дороге, через мост, потом, вкругаля обходя лесной язык. Напрямки, через перекаты и лес раза в три ближе бы получилось, но, без дорог, а по узким и крутым тропкам.

А там уже ждало представление.

Высокий деревянный помост, со всяким… разнообразным.

Рихта́рж — своего рода смотрящий за порядком в городе, по обязанностям больше всего напомнивший мне американских шерифов, разве что у бедра не кольт, а небольшая, ладная дубинка.

Палач. Не «классический» детина в красном колпаке, косая сажень в плечах. А вполне такой невысокий мужик средних лет, разве что с очень неприятным лицом. И без всякого красного колпака — в обычной одежде.

И двое бедолаг в колодках.

Рихтарж с помоста зачитал обвинения — дескать пойманы с поличным когда грабили уважаемого купца Тобиаса. И поскольку попались на горячем не первый раз, то, парни, как говорится — ничего личного. Закон суров, но это закон.

А потом состоялся бенефис палача. Следует заметить, что проделывал он всё не скрывая лица, так что я мог убедиться — для него это просто работа.

Горожанам же понравилось! Некоторые, как я слышал, даже ставки делали, кто из бедолаг первым окочурится… У меня же их крики в голове звенели ещё несколько дней.

Так что, когда Гынек озвучил предложение, я в первую очередь вспомнил «Висельный холм». И то, что здесь, в случае чего, общественным порицанием не отделаешься. И даже «на крытую не отъедешь», на казённые харчи и малооплачиваемую работу. А зацепят прозаичным, не гигиеничным крюком под рёбра. Руку — чтоб значит, чужое не брал, в тисках поломают. А самого кнутом станут охаживать так, что каждый удар позвоночник обнажит…

Не-е-е, мне такая перспектива что-то совсем не нравится!

В итоге, я так Гынеку и сказал:

— Если честно, чёт стрёмно. Ты этого парня хорошо знаешь? А вдруг как подстава? Сами, под шумок, купчину ломанут, а стре́лки на нас… в смысле, вину на нас свалят.

Гынек, кстати, к моим оговоркам привык, относя их на полученный в Скальборге удар по башке. Эка невидаль — заговаривается парень!

— Ну, не знаю… — пожал он плечами. — Говорил с ним пару раз. Мне-то он нормальным парнем показался.

— Не знаю, дружище, — я в задумчивости почесал щетину на. — Давай я хорошенько подумаю, лады́?

— Лады, — по-простецки хмыкнул кореш, — только ты знай, если дело выгорит, мы-то с тобой и крышу над головой получим, и пожрём, по-человечески.