Золотарь. Путь со дна

Глава 21 Писарь, Крюк и вновь Тереза

В ратушу я зашёл с центрального входа. В конце концов я тут не босяк какой-нибудь, а вполне солидный горожанин, иду по делу серьёзному, так что пробираться… словно мышь вороватая, с чёрного хода, это не по мне.

На удивление, за дверьми не обнаружилось обширного холла. Только тесное, но очень высокое… как сказать? Помещение? Почему-то возникла ассоциация с пеналом. По бокам «пенала» на второй этаж шли довольно крутые, деревянные лестницы. А под одной из них обнаружился узкий ход в подвал, забранный кованой решёткой на висячем замке.

Всё! На входе никого, кто бы хоть как-то напоминал вахтёра. Ну что вам, сложно было посадить какого-нибудь пожилого и заспанного стражника? Сидел бы он в кирасе, шлеме-бацинете и при алебарде, сканворды бы разгадывал или в какую настолку сам с собой резался и так, свысока оценив посетителя взглядом, бросал: «Вы по какому вопросу?»

Блин, и спросить некого!

По одной из лестниц под противный скрип ступенек спустился приличного вида горожанин. Ну хоть кто-то!

— Храни вас господь, уважаемый, — я даже руку к груди приложил, — не подскажите, как мне найти пана писаря?

Тот притормозил, ответил полупоклоном:

— Да будет благословенно имя его!.. Писаря? — горожанин пожал плечами. — Так посмотрите его у себя…

И кивнув на прощанье, типа проявив вежливость вышел.

Твою медь! И где это: «У себя»⁈

Я, с тем же скрипом поднялся наверх… Ага! Лестницы выходили как раз в холл перед залом заседаний. Зачем мы в прошлый раз пробирались сюда какими-то «партизанскими тропами»?

Сейчас в зале было пусто. Я осмотрелся… Да, точно! Писарь тогда вон в ту дверь, сбоку от возвышения шмыгнул.

Толкнул невысокую, но из толстых досок и обитую железными полосами дверь. Та отворилась, открыв коридор с рядом высоких окон с одной стороны и крепких дверей с другой. Хм… Мне что, в каждую ломиться? Хоть бы таблички какие повесили!

Тут из одной из дверей появилась девушка. В простой котте, в платке, с ведёрком в одной руке и веником с совком в другой. Не обращая внимания на какого-то хера, что топчется в коридоре — то есть на меня — она прикрыла за собой дверь и пошла в противоположную от меня сторону.

— Эй, пани!

Ноль эмоций.

— Эй, девушка! Деву-ушка-а! — мне пришлось догонять её почти бегом.

Но та шла, словно была глухой, или… Я прям чуть ли не наяву увидел, как я догнав касаюсь её плеча, а она, прежде чем повернуться — вынимает из ушей наушники-аирподсы…

Когда мне оставалось два-три шага та обернулась… взглянула изумлёнными глазищами:

— Господин, вы… мне?

Фух… Показалось!

— А тут ещё есть кто-то? — немного раздражённый подобной «тормознутостью» спросил я.

Она натурально осмотрелась по сторонам, всё ещё удивлённо посмотрела на меня:

— Никого, господин.

— Ну значит тебе, — подпустив в голос язвительности хмыкнул я.

— Какая ж я вам «пани»⁈

— А кто ты?

Блин! Да откуда ж мне знать, как у вас тут правильно обращаться! Был бы на выселках, крикнул бы: «Эй, подруга!»… Или вообще по имени, в принципе более-менее всех там если не знаю лично, то через кого-то.

— Я? Марыська… — и она чуть приподняла руку с веником. — Я тут прибираюсь…

— Да? — не нашёл ничего умнее сказать я. Вообще-то и так вижу, что ты не крестиком вышиваешь. И ляпнул первое, что в голову пришлось: — Прости… подруга, вижу плоховато… Не подскажешь, как найти пана писаря?

— Господина Богуслова?

Я вздохнул:

— А сколько в городском магистрате писарей?

— Один?

Она ещё и сомневается! Блин, да кто тут работает, я что ль⁈

— Ну и где его найти?

— Обычно в это время он у себя…

Я вздохнул, посмотрел на девушку с укоризной, потом взял её за костлявые плечи и слегка встряхнул:

— Марыся, милая… Ты видишь, я не местный… Да и вижу плоховато… Проводи меня к нему.

Девушка, хоть и была ростом с меня, и казалась чуть старше, но похоже не весила ничего.

— Так вы бы и сказали… Пойдёмте со мной.

Я задавил естественное желание взять у неё ведро — ещё хлопнется в обморок невзначай, от такого обхождения — и пошёл следом.

Мы дошли до конца коридора, по ещё одной узкой и тёмной лестнице поднялись выше. На третьем этаже окна были куда как меньше, и вместо стекла забраны тем, что называли «бычий пузырь».

Марыська постучалась в третью по ходу дверь, и тут же толкнула её.

— Пан Богуслав, — не входя проговорила она внутрь, — к вам молодой господин.

После чего… развернулась и утопала, видимо, посчитав миссию выполненной. Ну что ж, по крайней мере довела.

Я шагнул внутрь.

Комната располагалась под самой крышей, из-за чего потолок в ней оказался скошенным. Свет в комнате лился из окна напротив двери, остеклённого куда лучше, чем в коридоре — почти нормальным стеклом, вот только почему-то больше похожим на донышки бутылок.

Под окном стояла конторка, наподобие той, что я видел в зале заседаний, а рядом — тёмный шкаф под потолок с кучей дверец. С другой стороны в глаза бросился здоровенный, окованный железными полосами сундук. А где?..

— Чему обязан, юноша? — проскрипело слева от меня.

Ох, ёлки! Я и не заметил! Слева от двери, почти не освещённая, стояла узкая кровать с высокими спинками, на которой я разглядел искомого мной писаря. Он лежал одетый поверх одеяла и приподняв голову подслеповато вглядывался в меня.

— Храни вас господь, пан Богуслав, — проявил учтивость я, приложив руку к груди и обозначив наклон головы. И тут же «взял быка за рога»: — Я к вам по делу. Хочу научиться грамоте!

— Дело доброе и душеполезное, — согласно кивнул писарь. — Как вас зовут, молодой человек?

— Я… — на секунду я завис.

Хм, а судя по реакции писарь меня не узнал? Что ж, наверно так даже лучше.

— Меня зовут Михаил, и я из… далека. Не из этих мест… Здесь по делам…

— Вы, юноша, негоциант?

— Ну… можно и так сказать. Так вы научите меня грамоте?

— Странно. Обычно к вашему возрасту дети негоциантов уже владеют грамотой…

— А у меня жизнь была… непростой. Как-то не получилось сразу выучиться… А теперь вот без умения читать и писать… — я покаянно развёл руками, — никуда.

— Тут вы, юноша, правы, — скрипуче согласился пан Богуслав.

— Так… — я потихоньку начинал злиться: писарь по прежнему лежал и не выказывал не малейшего желания вставать. — Когда мы сможем начать? Сколько денег вы возьмёте? Что мне нужно иметь для учёбы?..

— Всё необходимое для учёбы я дам, — Богуслав сделал слабый жест кистью, словно отмахнулся от вопроса. — За учёбу я беру по геллеру за занятие, но! — он тут же погрозил мне пальцем. — Сколько занятий потребуется, знает один Господь! А начать… Можем завтра. — И он тут же добавил извиняющимся тоном: — Сегодня что-то ноги совсем разболелись, утром с трудом даже на молитву поднялся.

Я задумался. Условия, конечно, отличались от тех, что он мне озвучил в прошлый раз. Ну так в прошлый раз я и выглядел по-другому!

— Хм… Таскать с собой кучу меди и платить каждый раз? Я могу… — я поковырялся в изрядно похудевшем кошеле и достал последний грош, — заплатить вам вперёд. Скажем, за двенадцать занятий. Но… — я сделал вид, что сомневаюсь, — я смогу получить расписку?

Мысль, что завтра у меня просто может не остаться денег не выходила из головы, но и верить на слово мне совершенно не хотелось. Тем более я видел, как алчно блеснули глазёнки господина писаря.

— Конечно, — тут же, с самой честной физиономией проговорил писарь, — я могу выписать вам расписку, но только как вы, юноша, поймёте что там указано? Поверьте мне, юноша, я — честный человек! Моим словам можно верить так же, как Святому Писанию!

После этих слов получить расписку с этого «работника пера» мне захотелось ещё сильнее. Как говорил мой отец: «Стоит услышать слова „верь мне“ и будь уверен — тебя хотят обмануть!»

— Мой отец говорил, что дело не в доверии, дело в принципе. И всё, что касается денег, должно быть закреплено на бумаге, даже если имеешь дело с собственным родителем!

И даже не соврал — что-то подобное он мне всё время талдычил.

— А то, что не смогу прочитать сейчас… Так вы ж меня научите! А сейчас я найду местного рихтаржа, мы некоторым образом знакомы, и попрошу его удостовериться, что в расписке всё правильно.

Блефовал, конечно, но писарь чуть «сдулся».

— У вас был мудрый батюшка, — покивал пан Богуслав. — Давайте сделаем так: вы оставите плату за учёбу вперёд на конторке, а завтра, как только придёте, я вам напишу расписку.

— Давайте сделаем так, — с трудом удержавшись от усмешки проговорил я: — завтра, примерно в это же время я приду, заплачу вам вперёд один грош за двенадцать занятий, вы мне тут же напишите расписку и мы приступим к моему обучению. А после… — добавил я специально, — я найду пана рихтаржа, и он развеет все мои сомнения.

После ратуши я отправился в верхнюю корчму. Как раз и время подходило — солнце висело почти в зените.

Гынека я нашёл внутри, как выяснилось, он тоже только-только подошёл и не успел ничего заказать.

Крикнув служку сделали заказ. При этом я с внутренним «скрипом зубовным» прикинул что придётся расстаться ещё с монетой. И предложил перебраться на улицу — мысль, что только что выстиранная одежда тут мгновенно провоняет, не давала покоя. Надо сказать, что последнее время я очень трепетно стал относиться к тому, как пахну. Что поделаешь — по-видимому издержки «профессии». Надеюсь — бывшей.

— Скажи, Гынь, а вы вообще как, с этими, с игроками в кости как-то вообще… ну, пересекаетесь? — начал я, одновременно закидывая в себя наваристую кашу — не ел со вчерашнего дня, плюс пережитое, плюс «ароматы» корчмы сделали своё дело — желудок взвыл и закрутился узлом, требуя себя наполнить хоть чем-нибудь.

— Друже, ты-то прости меня, — искренне развёл руками приятель. — Но я-то про них до вчерашнего-то дня даже не слыхал. Вот те крест!

И я, чуть ли не впервые увидел как Гынек истово осенил себя крестным знамением. Ничего себе!

— Да лан, — отмахнулся я, не забывая черпать ложкой, — не парься. Я ж не в претензии… Живой, и даже вон как получилось! Работу новую нашёл… Ты мне лучше скажи, почему мель… ну, Медведь этот, сказал что им доверия меньше?

Гынек осмотрелся, скорее по привычке, прожевал своё и чуть наклонившись ко мне заговорил на пределе слышимости:

— Сказывают, Медведь… ну, ты-то понял про кого… так вот говорят он раньше-то вообще в лесу промышлял… старшим был, в одной лихой ватаге… И никто-то их изловить-то не мог… А как стареть-то стал, так сюда перебрался, мельницу купил…

— И что? — хмыкнул я.

— А то, — передразнил приятель, — Медведь-то из наших, из ночных… — и в словах его я столько гордости услышал, что чуть не прыснул! А Гынек, ничего не заметив продолжал: — он-то нам как брат… А эти-то, дневные…

— И что? — чуть ли не смеясь повторил я вопрос.

— Как это что? — Гынек аж обиделся. — Дневной ночному не брат, по-любому!

Последнее он чуть не выкрикнул, и поняв — заозирался по сторонам.

— А вот и ты-то, — снова понизив голос, и с явным сожалением проговорил приятель, — в дневные-то подался…

— Ландно-ладно, друже! — я выставил перед собой руки. — Давай хоть мы с тобой не будем мериться, ночной, дневной… Мы ж с тобой с младых ногтей… в одной луже запрудки строили!

— О, ты помнишь! — обрадовался Гыня.

Ага. Ты ж сам мне и рассказывал… Но напоминать не стал.

— Будь здрав, ночной брат, — иронично ухмыляясь за наш столик приземлился Альфонс.

Его я заметил давно, он сидел за столом для игры в кости ещё когда мы только-только вышли из корчмы и разместились здесь, в ожидании заказа. Весь наш разговор он с независимым видом сидел на своём месте, время от времени кидая перед собой кости, и с улыбочкой поглядывая на нас. Я подходить к нему не спешил, и вот теперь, похоже, он решил сам пойти к горе.

— Ты мне не брат, — изменившись лицом проговорил Гынек.

Я чуть не прыснул, припоминая похожую фразу из моего времени.

Альфонс не отреагировав перевёл взгляд на меня:

— И тебе привет… новый. Тибо велел взять тебя под опеку…

— Вроде того… — пожал я плечами.

— Говорят, за тебя большой человек своё сказал слово? — Альфонс посмотрел выжидательно.

— На базаре бабки ещё не то сказать могут, — нейтрально отпарировал я.

— Эт точно, — согласно покивал катала, — об чём только бабы не судачат…

И замолчал, продолжая выжидательно смотреть то на меня, то на Гынека.

— Я тут ем, — с лёгким нажимом проговорил я, и даже приподнял как бы демонстрируя ложку. — С другом детства разговариваю…

И тоже не закончил фразы.

— Да конечно-конечно, друже! — Альфонс откинулся, проговорил примирительно. — Кушай, говори… С хорошим человеком грех не перемолвиться… Потом, как поешь, ко мне за столик присядь, ага?

— Зря ты так-то, — Гынек покосился вслед отвалившему «к себе» Альфонсу. — Ты-то теперь с ними…

— Гынь, — я внимательно посмотрел приятелю в глаза. — «С ними» у меня ещё и полудня нет. А с тобой… напомни, сколько лет? И что мы пережили… Так что давай-ка, не дури, не рассказывай мне про всякие «брат — не брат» и так далее. Если что, — я поставил локоть на стол и ткнул пальцем в приятеля, — у меня, ближе чем ты, в этом городе никого нет. Был Джезек… да где он теперь?

— Лан… — смутился приятель, — ты-то меня понял… Кароч, — выдохнул он, — если спать-то негде, приходи… Да и одёжка твоя-то у меня. А сейчас давай… он-то, если я правильно понял, теперь твой ворон.

— Кореш твой? — спросил Альфонс, когда я наконец-то уселся за игровой столик.

Народу в корчме так и не было, даже Гынек ушёл, и поэтому мы могли относительно свободно разговаривать.

— Да, а что? — с вызовом ответил я.

— Не общайся с ним, — то ли посоветовал, то ли приказал Альфонс.

— С хера ли? Мы с ним с детства…

— Детство кончилось, пацан, — оборвал меня катала. — Он ночной, мы дневные…

— И что?

— Они ходят в ночи, мы, — он сделал жест, будто обводя всё вокруг, — при свете дня. Они вне закона, мы… — он усмехнулся, — доим с пескарей железо даже если свиньи рядом.

— Но не воскресенье? — уточнил я.

— Да, в светлый день ставить деньги грех! — с деланной серьёзностью согласился Альфонс.

— А ещё, — я пристально взгляну в глаза катале, — нам отдают железо по своей воле…

— Да-а-а… — расплылся в улыбке тот, — а ты просекаешь! Будет толк! А вообще, — без тени улыбки или глумления на лице проговорил катала, — если хочешь стать братом нам, поменьше знайся с ребятами, кто носит петушиную шпору.

— Что?

— А ты не знал? — пришла пора удивляться Альфонсу. — Ночные ребята обязательно где-то на одежде носят шпору с ноги петуха, так они друг друга опознают. Форс у них такой, воровской.

Хм… Я задумался, припоминая вид Гынека, но ничего такого вспомнить не смог. Надо будет в другой раз присмотреться.

— В общем так, молодой, — Альфонс заговорил по-деловому, видимо начинался инструктаж: — шмот тебе сменить надо. Чо-нить по проще… Как со мной играл.

— Это есть, — кивнул я.

— Ещё, — продолжал Альфонс, — мы никогда не катаем без младших братьев.

— А это кто?

— Тот кто смотрит вокруг и предупредит если что. Кто замечает жирного пескаря, кто заберёт железо, если свиньи накроют.

— А я? Я тоже, младший брат?

— Ты? — смерил меня взглядом Альфонс. — Поперво́й ты не брат ещё. Чтоб назвали братом, это заслужить надо. Да и поздно тебе в младши́е, возраст не тот. Тебе, молодой, место за столом.

— Ясно, — кивнул я. — Слушай, Альфонс…

— А вот это, забудь! — отрезал катала. — Крюк меня зовут. Имя умирает, молодой, как только ты встаёшь на этот путь. На сегодня, довольно, — вдруг резко прервал он разговор. — Приходи завтра, после полудня. Оденься только правильно.

Я оглянулся — в корчму заходили люди, по виду — какие-то работяги, скорее всего — крестьяне.

— Ладно, понял, — вздохнул я. — скажи напоследок. Кто такой ворон?

— Ворон? — он усмехнулся, на миг оторвавшись от разглядывания посетителей. — У каждого есть свой ворон. Тот, кто шептал ему во тьме… Всё, приходи завтра.

Я вышел на главную улицу в задумчивости, голова натурально гудела от всего навалившегося — слишком резко моя жизнь стала меняться. Словно я необдуманно шагнул на эскалатор, который помчал меня… куда-то… Вверх или вниз — ещё не понял. Только спрыгнуть с него уже не получалось.

Что мне сейчас делать? Надо бы одёжку сменить… Да и на выселок наведаться. В конце концов я решил, что портить отношения с Качкой не стоит. Да и с Прокопом надо по-людски расстаться.

И тут на душе словно розы распустились — прямо на меня от рынка шла Тереза!

Девушка тоже меня узнала — ещё бы, стоит какой-то болван посредине улицы, смотрит и улыбается как тихий идиот! Благо и народа было немного, всё-таки понедельник, первый рабочий день новой седьмицы.

— Какими судьбами? — расплылся я в улыбке ещё шире. И, когда Тереза удивлённо вскинула брови — наверно непривычно слышать такое вместо привычных всем «да хранит тебя…», вывернул: — Хотя о чём это я? Как раз судьба сводит нас снова!.. Здравствуй, прекраснейшая Тереза.

И немного дурачась я изобразил глубокий поклон с отведением руки в сторону.

— И тебе здравствовать… Ми… Михаил, — улыбнулась в ответ Тереза.

— Ты запомнила моё имя? Нет, это точно судьба! И куда такая очаровательная пани держит путь? Да ещё в одиночестве, без своей подруги и её… угрюмого сопровождающего?

— Дядя просил зайти к Микулашу-кузнецу, узнать на счёт штырей запорных… — она на секунду задумалась, добавила: — да, он так и сказал: запорные штыри.

— Что ж, милая пани. Если судьбе захотелось вновь нас свести, значит я просто обязан вас проводить до кузни… И потом, куда вам только будет угодно!

Я развернулся и подставил руку.

— Михаил, — с лёгкой укоризной в голосе проговорила Тереза. — Проводить меня я разрешаю, но идти с тобой под руку… Да ещё на людях…

Вашу медь! Долбанное… средневековье! С этими вашими манерами да предрассудками! Сейчас бы приобнял тебя за талию, потом в процессе словно случайно спустил руку на бедро…

Я убрал руку и просто показал жестом: «Идём?»

Тереза ответила благодарной улыбкой и лёгким наклоном головы. Да уж…

Я было приготовился приступить к расспросам, но не успел:

— Я должна извиниться, Михаил, — виноватым тоном проговорила девушка, — но я так и не дождалась окончания твоей игры — Зельда утащила. Как всё прошло? Удачно?

Хм… По итогу-то удачно, но был моментик…

— Естественно удачно, — получилось немного самодовольно. — Я же не проигрывать садился. Пришёл… увидел… обыграл…

— А где ты так хорошо научился играть в зонк?

— А ты знаешь эту игру? — вместо ответа удивился я. — И почему решила, что я хорошо играл?

— У дяди… — она пожала плечами. — Как его друзья соберутся, то иногда играют… А то, что ты хорошо играешь и так понятно было. По зрителям, что вокруг вас собрались.

А-а-а… Ну, да. Толпа там знатная набралась тогда.

— Слушай… — решил я взять инициативу, — а твоя подруга, Зельда… она кто?

— Что, — игриво взглянула на меня девушка, — решил приударить? Смотри, у неё муж ревнивый.

— Да я уже понял, — хмыкнул я, — такого… громилу приставить… — вообще-то чуть не ляпнул «гориллу». — Вот мне и интересно, вроде не панна, а с таким охранником ходит?

— Зельда дальняя родственница дяди, — пояснила Тереза, — получается, и моя тоже. А этот, как ты выразился громила, он человек Антека, мужа Зельды. Антек часто занят, вот и просит Берджыха иногда сопроводить нас, ибо нехорошо двум дамам ходить одним, без сопровождения.

Хм, вот как? Интересно, этот Антек, он часом не подпольный миллионер? Вот не знаю, сколько в эту эпоху подобный бодигард стоит.

— А что ж тебе самой приходится за дядиными железками ноги бить? Попросили бы этого… Берджиха. По-свойски.

— Так все работают, — пожала плечами Тереза, — да и мне не сложно… У дяди на хозяйстве такая скукотища, а так хоть в город схожу.

— Так ты не в городе живёшь? — догадался я.

— Так я ж и говорю, у дяди, на хозяйстве… Ой, а мы пришли, — остановилась она у ограды, из-за которой доносились характерные удары молотом по наковальне. — Михаил, ты не обижайся, но к кузнецу я сама пойду.

— Хорошо, — хмыкнул я. — Я здесь подожду.

— Мне потом на рынок надо…

— Так я и на рынок могу проводить, — развёл руками я, — заодно покупки помогу донести.

— Прости, Михаил, но это уже может выглядеть неприлично, — покачала Тереза своей прелестной головой.

Вот блин! О, времена! О, нравы!

— Не хочу тебя скомпрометировать… — прижал я руку к своей груди, сомневаясь при этом, что Тереза поняла, — а что тогда будет, э-э-э… приличным? Может… сходим куда? Вечером.

— А куда?

Действительно! Тут же ни кино, ни ночных клубов. С парками, я так понимаю тоже напряжёнка. И куда сводить девушку, если не в кабак?

— Может… в корчму?

— Михаил, не обижайся, но… я уже обещала. Войтеку.

— Вотеку? Ах, да… Пивчику!

— А ты откуда знаешь его прозвище? — её брови так и взлетели в удивлении.

— Да… — отшутился я, — кто ж не знает, стар… ину Пивчика? И… что ты ему обещала?

— Он… — мне показалась, или она чуть сбавила тон, и добавила почти заговорщически, — звал сегодня сходить с ним на кулачные бои.

— Вот как⁈

— Да… Он говорил… что сегодня попробует сам в круг выйти.

Них… себе!

— Слушай… — я чуть замялся, сердце предательски заколотилось чаще, — а с Пив… с Войтеком у вас серьёзно?

Тереза вздохнула. Невесело, как я заметил. Чуть потупившись сказала:

— Он… Он хороший.

Я расцвёл радостной улыбкой:

— Спасибо, Тереза! Ты только что сделала меня самым счастливым человеком!

— За что, спасибо? Что я такого?..

— За ответ! За ответ, спасибо! До вечера! — я, удержавшись чтоб не обнять её тут же, помахал рукой, и чтоб не наделать глупостей развернулся, скорым шагом пошёл проч.