Золотарь. Путь со дна

Глава 22 И все таки они азартные!

В сараюшку к Гынеку я ворвался полный энтузиазма.

— Та-а-ак, босота, — обращаясь то ли к двоим присутствовавшим там же нищим, то ли просто так, как говорится, во вселенную, начал переодеваться.

— Я-то смотрю, настроение-то боевое? — усмехнулся Гынек, валявшийся на своей постели.

— Ага, — подмигнул ему я, продолжая переоблачаться.

По здравому размышлению, нож повесил просто — на пояс.

— Ну тогда-то может… — подмигнул в ответ оживляющийся Гынек, — за речку?

— О! — я резко развернулся к приятелю. — А я как раз тоже самое хотел предложить!

— Замётано! — обрадовался Гынек… и снова развалился на матрасе.

— Не понял… — я встал над ним и развёл руками.

— Так рано-то ещё, — хмыкнул тот. — Иди-то вон… да хоть на место Хрипатого. Вздремни малёх…

Я оглянулся, куда показывал Гынек. Блин, на солому, на которой лежал попрошайка, непонятно сколько не мывшийся… Очень не хотелось. Да и потом.

— Блин, Гынь, — я вновь развернулся к приятелю, — совсем забыл… Надо бы зайти мне… в одно место… — потом подумал, что смысла скрывать нет никакого: — на выселок мне надо. Я там кой-какие дела не закончил…

Неожиданно Гынек подорвался:

— О! И то дело-то! Пошли, хоть гляну-то, что за выселок такой!

Ещё подходя к выселку, почувствовал в душе какой-то укол. Всё таки именно здесь, когда было охренеть как плохо, меня приютили, дали миску каши… обеспечили работой. Ну, хоть такой! Ведь, благодаря этой работе, я две с лишним недели ел досыта, спал под крышей… ну ладно-ладно, крышу я сам себе сделал, но место под неё мне дали! Попробовал бы я в «яме» такой шалаш забацать. Именно на этой работе я обрёл первоначальный капитал, благодаря которому смог наконец сесть за стол и выиграть… Да буквально — новую жизнь!

— И как ты тут жил-то? — повернулся шагающий рядом Гынек. — Тут же за версту-то вонищей несёт!

Вонищей? Я принюхался. А, ну да. Ветерок как раз был в нашу сторону, и я осознал, что ощущаю… да нет, не ощущаю, а просто в лицо бьёт запах гнили, навоза, разлагающихся отходов и всё это дополняет «аромат» аммиака. Основу, конечно, составляли дворы красильщика и кожевенника. На их фоне двор мясника выступал в лёгком весе.

— Не знаю, — дёрнул я плечом, — привык наверно.

— Ну теперь-то понимаешь? — внимательно поглядел на меня Гынек. — Нельзя так-то жить! Ты-то правильно сделал, друже, что наконец-то бросил своих говнарей!

— Ну да, — кивнул я, глядя при этом под ноги.

— Чёт ты припозднился, сёдня… — встретила меня Качка, — и с утра не было… И… — она подошла поближе, вгляделась в лицо, — сказывают, ты на работу не выходил?

— Всё так, тёть Качка, — вздохнул я. — Кстати, это мой друг, Гынек, — представил я приятеля. — Земляки мы, с детства вместе…

— Да я уж, вижу, — Качка смерила Гынека внимательным взглядом, спросила, обращаясь к приятелю: — для кого-то друг, а кому-то и брат?

— Но не тебе, — ухмыльнулся Гынек.

Враз глаза Качки стали жёсткими, она шагнула ближе, и очень тихо проговорила сквозь зубы:

— А ты, сокол мой, туда глянь, — и полуобернувшись показала куда-то под один из углов навеса.

Гынек проследил взглядом туда, куда указывала Качка и враз изменился в лице.

— Прости, хозяйка, — он даже руку к груди приложил, и изобразил полупоклон, — сразу не разглядел.

Для меня их разговор выглядел тарабарщиной. Впрочем, я тут за другим.

— Прости, тёть Качка, — я состроил извиняющуюся физиономию и развёл руками, — вчера не получилось прийти, а я обещал часть долга отдать…

— Помню, — переключилась на меня хозяйка, теперь уже меня окатила внимательным взглядом с головы до ног, — обещал.

— Вчера не получилось…

— Я уже слыхала, — оборвала меня Качка.

Я открыл кошель… Наличность свою я и так помнил, до монеты. После возврата долга Смилу, передаче Гынеку «благодарности», оплаты услуг, в том числе «особых» в купальне и посиделок в корчме у меня оставался один грош — но это писарю, считай его нет, и я, на всякий случай его, ещё когда переодевался, сунул в башмак — и четырнадцать монет медью.

Высыпал на ладонь всё содержимое, вздохнул, отсчитал десяток.

— Пока так, хорошо? — посмотрел я на хозяйку корчмы.

— Когда остальное? — спросила Качка, забирая мелочь.

Я вздохнул, задумался.

— Через недельку, думаю, ещё что-то отдам.

Договорить нам не дали, ибо на территорию кочмы буквально ворвался Прокоп.

— Вот он хде! Ты чё себе думаешь, паря⁈ Я один работать буду?

Он так попёр на меня, что Гынек заступил вперёд, вставая между ним и мной.

— А ты ещё хто? — насупил косматые брови Прокоп. — Те чё надо?

— Это друг мой, — я всё-таки отодвинул Гынека. Ещё не хватало за приятелем прятаться! — А на счёт работы… Всё, Прокоп, я ухожу… из говоночистов.

Откуда-то сбоку нарисовалась морда Хавло. О! И ты тут кстати!

— Здесь меня всё за ученика держат? — проговорил довольно громко, чтоб слышал и староста. — А кое-где… берут уже мастером!

На счёт мастера, я конечно погорячился, думал, уходя с выселка. Хотя… А ну и пусть! Что мне этот Хавло?.. Впрочем, подумал, спустя ещё какое время, надо было просто сказать: «Ухожу», — и уходить. Всё. И не вести себя как обиженный мальчишка. Что мне на Прокопа? Что мне на Хавло? Перевёрнутая страница жизни…

— Слушай, Гынь, — повернулся я к приятелю, что молча шёл рядом, — а что тебе показала Качка? Ну, если не секрет, конечно.

Гынек задержал шаг, несколько секунд размышлял. Потом присел:

— Смотри.

И нарисовал прямо на земле, в дорожной пыли два плюса и между ними «слеш».

— Два креста с косой чертой, — пояснил приятель. — Если увидишь где такой-то знак, значит сюда-то можно хабар сдавать.

Выпрямился и тут же ногой затёр рисунок.

Когда пришли к рингу, там уже собралась представительная толпа.

Всё как обычно. Народ, окруживший площадку, мельтешение рук, голов, спин, изредка глухие или хлёсткие удары, сопровождавшиеся взрывами воплей в поддержку или разочарования.

— Опоздали? — покосился я на приятеля.

— Та не… — протянул тот, — сперва-то слабые бойцы сходятся… Иной-то раз вообще на интерес бьются. Мой-то черёд опосля придёт.

Ладно. Поищу пока Терезу…

Но вместо Терезы я внезапно нашёл Пивчика! Вернее — не я.

— Ты-то смотри! — схватил меня за рукав Гынек, — Смотри!

И ткнул рукой в сторону ринга.

Я, занятый разглядыванием зрителей туда даже не смотрел. А зря!

Ибо на ринге, раздетый до штанов, мокрый от пота, сипло дышащий и уже разукрашенный синяками — на плечах, на жирной волосатой груди и парочкой на красном от натуге лице — переминался с ноги на ногу Пивчик!

— Ух ты! — удивился я, хотел было позубоскалить с приятелем, но тот вдруг куда-то глянул и извиняющимся тоном попросил:

— Слышь, Хлуп… Мне-то отойти надо… Побудь здесь-то?

— Хорошо, — кивнул я, увлечённо разглядывая происходящее.

Перед Пивчиком суетился какой-то шкет, иначе не назовёшь — тщедушный парень или молодой мужик, не понятно, смотрящийся на фоне мощного Пивчика щуплым, но жилистым.

Противник Пивчика наскакивал на того, как молодой, задиристый петух, время от времени весело комментируя на публику происходящее:

— А ну, толстый, давай станцуем! Да шустрей ты, толстый, я здесь совсем заскучал!

Время от времени он, доставал моего «земелю» хлёсткими ударами, но видимо чтоб пробить тушку Пивчика, нужно было что-нибудь помощнее. Например — бревно.

Пивчик, по всему, уже устал. Он тяжко перетаптывался, руки почти опустил и, похоже, начинал получать всё чаще и чаще. И каждый удачный удар его противника сопровождался криками радости толпы.

— Да! Давай, Коль, давай, наподдай горячих этому жирдяю!

Кстати, отметил я с удивлением, Пивчик таким уж жирдяем не выглядел. Мощные плечи, мощные руки… Да, на атлета он не походил, и слой жирка поднакопил, но видимо работа водоноса, да ещё с хорошим питанием — я вспомнил про скидку их гильдиии в корчме — не прошла даром.

— О-о-о-о! — прокатился гул по толпе — Пивчик как косой махнул своей правой «граблей», но его щуплый противник уклонился.

Хм, а ведь если Пивчик попадёт… Думаю щуплому и одного раза будет достаточно.

— Давай, уделай его! — проорал мне чуть ли не на ухо приличного вида горожанин, в довольно хорошей, крашеной котте, из-под которой выглядывала расшитая рубаха. Шапку свою — войлочный пирожок — горожанин зажал в кулаке и размахивал над собой. — Уделай жирдяя, он уже спёкся!

Хм…

— А, спорим? — я толкнул горожанина в бок. — Спорим, этот жирный одолеет этого тощего?

— Что⁈ — горожанин отвлёкся от происходящего в кругу, посмотрел на меня как на идиота. — Уделает? Да твой жирный уже труп!

— А я уверен, жирный выиграет, — настойчиво проговорил я.

— От дохлой свиньи уши он выиграет, — расхохотался мне в лицо горожанин и толкнул в бок другого, что так же болел за щуплого бойца. — Слышь, кум. Этот пацан говорит, что жирный выиграет!

— Ха-ха-ха, — зашёлся смехом «кум». — Он даже бить не умеет! Ещё чуть, и он сам ляжет.

Ну, вообще-то, мелькнула мысль, Пивчик дышит тяжко, но признаков что он на грани никаких. Уверен, он так ещё полчаса минимум проходит, а вот его противник, скача вокруг, уже пару раз спотыкался и даже разок чуть не упал из-за подвернувшейся ноги. Думаю, хождение с вёдрами целый день развило просто тракторную выносливость у Пивчика.

— А спорим на медяк, что жирный выиграет? — прищурился я.

— На медяк? Ха! — хохотнул первый горожанин. — Пацан, у тебя деньги-то есть⁈

— Есть, — я вытряхнул из кошеля оставшиеся четыре монетки.

— Смотри, какой богатый… — ухмыльнулся горожанин, и толкнул «кума». — Слышь? Пацан мне денег за просто так дать хочет!

— Да ну? — тут же обернулся к нам «кум».

— Это, если ваш тощий уложит жирдяя, — с нажимом проговорил я, сжав монеты в кулаке. — А если жирдяй уложит тощего…

— А давай! — подхватился «кум», характерным жестом нащупывая на поясе кошель.

— Смотри, — проговори я, — если тощий победит, я тебе монету…

— Давай и мне тогда! — вклинился горожанин.

— Хорошо, — кивнул я, — если тощий победит, я вам монету. Сами потом разберётесь, как делить…

— Э-э-э, не-е-е… — протянул кум, — давай тогда две монеты.

— Хорошо, — снова кивнул я, — с меня две монеты, если победит тощий. А если жирный, с вас. Тоже по две.

Первый горожанин хотел что-то сказать, но азартный кум успел раньше:

— Давай!

Я пересыпал монетки в левую руку, протянул правую для рукопожатия:

— Уговор?

— Уговор! — пожали мне по очереди кум с горожанином.

А на ринге продолжался бой, и Пивчик снова поймал «двоечку» прямо по лицу. Но только головой потряс, как бык, и стал вновь неспешно наступать на противника, который — вот кстати! — уже не так бодро скакал вокруг.

— Слышь, пацан, — толкнул меня только что закончивший восторженно орать горожанин, — давай деньги. Твоему толстому хана.

— Погоди, — усмехнулся я, — он ещё не лёг!

Пивчик действительно выглядел ахово: он тяжело, с сипением дышал, кулаки опустил уже до уровня пояса, на скуле и под обоими глазами багровели гематомы, а левый так вообще стал заплывать.

Но он двигался как и раньше — так же неторопливо переминался с ноги на ногу, так же неспешно пёр вперёд словно бульдозер, а вот противник его начал спотыкаться всё чаще и чаще. От ещё пары взмахов Пивчиковских рук он уклонился, но один раз чуть не потерял равновесие. Руки и у него начали опускаться. И он всё реже атаковал. И главное — перестал зубоскалить!

— Давай, Коль, кончай с ним! — выкрикнул «кум»…

Бам-ц!..

И противник Пивчика, наконец-то, не сумел увернуться!

Ног тощего я не видел, и поручиться что тот от удара не подлетел, как герой Бреда Питта в известном фильме, не смог бы. В любом случае, эффект был — словно тощий боец попал под грузовик! Он тряпичной куклой отлетел почти что к краю круга, к ногам болельщиков, и по всему — отключился.

Секунду над рингом стояла тишина. Ещё бы, ведь большинство зрителей были уверены — Пивчик вот-вот проиграет, и тут такое. А потому зрители взорвались воплями, крикам, улюлюканьем, свистом — да всем, чем можно в поддержку выигравшего.

— Ну, что? — я несильно толкнул в бок кричащего и свистящего горожанина. — Хана моему толстому?

— А? Что? — не сразу сообразил тот. — А, эт ты…

Но тут меня в плечо довольно грубо толкнул «кум».

— Ну чё, пацан? — с полсекунды слегка прищурившись вглядывался он мне в лицо. И вдруг расплылся в улыбке. — Как ты угадал-то? Ведь настоящий телок… А глядишь ты, уделал!

Затем он тут же полез в кошель, вытащил пару медяков:

— На, держи! Уговор есть уговор! Эх, давно так кровь не бурлила, — толкнул он плечом своего знакомца-горожанина. — И ты давай, раскошеливайся, пацан честно выиграл!

Став богаче на четыре медяка, я выбрался из толпы, надо было в конце концов и Гынека найти. Но нашёл я Пивчика.

Тот сидел в сторонке, прямо на земле, расставив босые ноги и всё ещё тяжко дыша, а вокруг… Вокруг него так и суетилась Тереза, промокая какой-то тряпицей ссадины и кажется — утирая пот с лица… Своего героя!

Чёрт! Я прям зубами скрипнул.

Зельда стояла чуть в сторонке, с усмешкой наблюдая хлопоты младшей родственницы, а Берджых — как обычно, за её спиной.

Я, не осознавая что делаю шагнул к Терезе, но в первую очередь это заметил Пивчик.

— А-а-а, пришёл… — криво усмехнулся он, окатив меня смесью брезгливости и превосходства. — Видел?

Он мотнул головой в сторону круга, где сердобольные болельщики оттаскивали бедолагу — его противника.

— Ещё раз мне попадёшься… — он натурально, как бык фыркнул, — ещё раз твой запах учую…

— Не мешайте нам, — полуобернувшись выставила в мою сторону руку Тереза, — вы что не видите?

Она меня не узнала!.. Или… Или сделала вид?

Да не… Мысленно отмахнулся я. Когда она меня как Михаила видела, на мне был нарядный жупан, вышитая рубаха, а на голове щегольская шапочка. Теперь же я был одет в простую котту из некрашеной ткани, такую же простую рубаху, а голову покрывала тряпка-койф. Да половина городской бедноты так одевается!

Не знаю, чего там надумал себе Пивчик, но, видя, что я не ухожу, он властно отстранил Терезу, уставился на меня налитым кровью взглядом. Реально — налитым: его левый глаз надо бы было врачу показать.

— Ты ещё тут, говнарь? Воздух мне отравляешь? А знаешь что? Давай-ка я тя проучу… А за то, что по твоей милости пол воскресного дня подходы к воде обустраивал, вместо того чтоб со своей девушкой быть…

И он сделал попытку подняться.

Я завёлся, что называется «с пол-оборота». Ах ты, тварь!

Не знаю, на что я среагировал больше: на хлопочущую вокруг этого куска сала Терезу, на «говнаря», на угрозу… Но кровь бросилась мне в лицо, пульс мигом подскочил, а ноги сами собой напружинились.

Ну, гад, давай!

— Парень, — долетел до меня знакомый женский голос сбоку. В тот же миг на плечо мне опустилась тяжкая длань.

Я резко обернулся.

Когда Зельда успела подойти — не заметил. А за спиной у меня естественно стоял Берджих.

— Парень, иди отсюда. По хорошему тебя прошу, — Зельда не угрожала, но при наличии такого «бодигарда» это и не требовалось. — Разве не видишь, приятель моей подруги только что бился. Не стоит снова драться.

— Да, пацан! — крикнул мне кто-то из зрителей.

Видимо заметил, что тут что-то намечается.

— Хочешь помахать кулаками, давай в круг! А вне круга только вздумай!

К этому горожанину присоединилось ещё двое-трое, и тоже предупредили, что вне круга никакого махача.

Ну, ладно…

Я на автомате бросил взгляд в лицо Зельды, сбросил с плеча руку Берджыха.

Пивчик к этому моменту уже встал. Тереза его поддерживала, но, как по мне — толстая тварь больше на жалость давил, я же вижу — стоять он мог!

Горло перехватило от злости, и не сумев ничего выдать членораздельного я зло ткнул в Пивчика пальцем, потом так же махнул в сторону ринга… и чиркнул ребром ладони себе по горлу. Пивчик надменно расхохотался.

А я предпочёл развернуться, пойти на другую сторону круга. Однако, когда я уходил, и бросил взгляд через плечо, мне показалось что Зельда как-то странно смотрит мне вслед. Словно силясь что-то вспомнить.

Потом я нашёл Гынека, тот как раз собирался выйти «помахаться». Потом я болел за Гынека, но ещё раз поставить деньги не сообразил — сознание заполонили различные планы мести толстому.

Кстати, ни Пивчика, ни Терезы, ни Зельды с Берджихом я больше не видел. Видимо проклятый водонос утащил компанию в корчму, где у него, как у члена гильдии была скидка.

Гынек выиграл, кстати — тоже четыре медяка, правда и он теперь красовался заплывшим глазом. На радостях, потащил меня в корчму, где мы и «прокутили» по паре медях каждый. В основном потратив на пиво.

Спать Гынек утащил меня к себе в сарай. Спал плохо — всю ночь за стенкой сарая слышались шаги, скрипы вёдер и даже… хотя возможно и показалось — звуки вычёрпываемого сортира.

Утром Гынек потащил на тренировку. Пока шли, я рассказал ему про своё «ноу-хау» — мешок. Правда ради того, чтоб показать пришлось тащиться по противоположному берегу до места, где я его подвесил на дерево.

— А хороша-то мысля! — оценил Гынек, когда я продемонстрировал ему работу по груше.

Я хотел было забрать мешок, но Гынек заверил, что достанет не хуже и набьёт опилками с песком — как я и рассказывал, пока пробирались по лесу.

Тренироваться вернулись к рингу, где вновь я увидел Петра. Пётр, занимавшийся опять с тем же подмастерьем из города, когда закончил оценил мою технику.

— Ты, Хлупек неплохо двигаешься. И вёрткий, опять же. Но только чтоб победить, нужен удар! — и он саданул кулаком себе по ладони. — Ты помнишь, что я тебе тогда сказал?

— А как же! — не стал разочаровывать я каменотёса.

— Вот и давай, долби без устали! А то бегая от соперника, ты его только вымотать сможешь. Но не завалить!

Вскоре бойцы ушли, мы с Гынеком остались вдвоём.

Нет, так-то Пётр прав во всём. Если взять того же Пивчика… а мне уже очень хочется его… взять и отмудохать. В кругу разумеется. Но, чтоб пробить эту тушу, мне нужно обладать просто лошадиным ударом. По корпусу вообще не вариант. По яйцам конечно сработает, но… к сожалению — запрещено. Да и «тыква» у него что каменная, видел я сколько он хороших ударов пропустил. Да, рожу ему знатно подрихтовали, а толку то!

Есть конечно вариант — апперкот в подбородок. Вариант проверенный поколениями. Впрочем, «выключить свет» Пивчику можно и прямым — он ведь не прячет «бороду», как любой, кто хоть сколько-то занимался в моё время… Вот только если б всё так было легко.

— Слушай, Гынь, — спросил приятеля, когда почти закончили. — А где можно камней найти? Таких, знаешь… — и задумался, как бы вес описать?

Ну нет у меня тут резины, нет! Надо что-то придумывать!

— Так ты б Петра спросил! — хмыкнул приятель. — Он ведь на каменоломне работает.

Мысль… Надо будет сходить… Вот только не сегодня.

Ибо сегодня меня ждёт первый урок. Можно сказать — первый раз, в первый класс!