Тот еще тролль

Глава 9

Беспокойство… Ощущалось.

Некоторое время я не мог понять, что это такое и с чем связано… Ну, бывает, забыл.

Вано Иотунидзе слишком давно был юн, троллем же — настоящим горным к'ва, а не местным недоразумением — был всегда.

О том, как у троллей происходит размножение, я уже рассказывал… В общих чертах. Прочие междуполовые связи характер имеют такой же, что и размножение.

То есть, случайными — не бывают.

— Пойдем на променад, — предложил Зая Зая, узнав о сути моего беспокойства. — Горгонзола! Тепло, солнечно, птички поют!

— Почки, — шучу, — набухают!

— Ты чего, какие почки? — не понял орк. — Август почти!

— Вот эти, — тыкаю пальцем в район орочьей поясницы.

— А, эти могут, — согласился мой друг. — Особенно — после пяти литров пива… На каждую. Ну так что, двинули?

Горгонзолой в этом мире и этой Казни называют мощеную улицу, пролегающую через нарочно сделанный безопасным центр сервитута.

Центр — на равном удалении от всех местных микрохтоней, не считая Змеиной Горки — место, одинаково неудобное для всех жителей окраин, представляет собой целую улицу: вроде культурной площадки, достаточно вытянутой в длину.

— Там музыканты, — пояснил Зая Зая. — Забегаловки. Девушки всякие ходят туда-сюда… Всякие — не в смысле нехорошести, но разных рас! Может, и тролльи встретятся тоже…

— Интересно, — сказал я. Потом хлопнул себя ладонью по лбу. — Карта же… Давай смотреть!

Нашли карту, я присмотрелся: если той верить, Горгонзола пролегает примерно там же, где в старой реальности — улица имени товарища Баумана.

Только не вся, а как бы отрезок: от Кольца до выстроенного и здесь визиотеатра: в моем мире тот несколько раз сменил название… В итоге получилась «Родина», в этом же театр как был «Фантазией», так ей и остался. Еще вместо латинского «визио» местные активно применяют греческое «кино». Хотя, как мне помнится, правильно должно быть иначе: «кинэ».

— В кино, — предлагаю, — сходим?

— Дорого, — усомнился Зая Зая. — Хотя действительно, чего это я?

Полученные недавно наградные деньги привели орка сначала в экстаз, после — в некоторую задумчивость… Однако, об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.

Знаете, что-то будто толкает меня под руку. Вспоминаю подробности, и сразу же понимаю: этот мнимый отрезок ограничен числом в «пятнадцать тысяч или чуть больше» — и чего именно «тысяч», понять, покамест не удалось.

— Действительно, — отзеркалил я слово друга. — Идем!

До места доехали на таксомоторе: Зая Зая заупрямился, трицикл вести отказавшись.

— Во-первых, движок дышит на ладан, — пояснил орк. — Во-вторых, там, на месте, машинку будет просто негде оставить.

— Сопрут? — удивился я, и немедленно получил утвердительный кивок. — У меня?

— На тебе, — резонно ответил орк, — не написано, что ты — это ты. Тем более, нет особого значка и на трайке тоже… Поехали на травмае!

— А он разве тут? — день удивлений продолжался. — Мне казалось, от моста до КАПО…

— Каз'ань — сервитут немаленький, — простонародно, через вторую «а», произнес урук местный топоним. — Тут, не поверишь, проложено больше одной тавмайной линии!

Но поехали — все равно — на таксо: я представил на секунду, что на втором этаже вагона вновь найдется словоохотливый гоблин… Нет уж, в этот раз — без меня.

И приехали, отдав шоферу какую-то несерьезную мелочь, и вышли гулять, и дошли примерно до середины Променада…

— Скажи-ка мне, друг мой, — мне надоело рассматривать будто прорубленные насквозь и наскоро оштукатуренные дома. — Не было ли в истории этой самой Горгонзолы некой… Катастрофы?

— Была, — согласился орк. — Разве ты… А!

Я так и думал.

— В год Инцидента все шло кувырком и не туда. Большой Зилант, вон, тоже пополз не в ту сторону… Почти как там, совсем недавно, — орк махнул в том направлении, в котором обрел легендарный статус. — Хоть не кувыркался, уже спасибо. Только ведь народился — в первый раз, да за пару месяцев отъелся, как не знаю кто. Толстый… Был. Не чета нынешним. Того, сильно могучего, я бы и не вырубил так влегкую!

— Так это оно тут ползло? — восхитился я.

— Оно. Он, — согласился орк. — Неизвестно, что он забыл на Кольце… Кстати, Кольца тоже тогда еще не было, сплошная застройка! Дополз, проламываясь прямо сквозь дома, да и там тоже… Ну, повалялся.

— А потом? — мне и вправду было интересно.

— А потом фиг его знает, — пожал плечами Зая Зая. — Может, колдовство какое, может, крупный калибр. Или, к примеру, легендарный герой… Но это вряд ли, я бы знал, — и добавил непонятно, — не два же героя за один присест!

— На то и легендариум, — согласился я, все еще думая о своем, точнее, вспоминая тот славный мир. — Название «Большая Проломная» подошло бы этой улице куда больше…

— О, ура! — обрадовался орк. — Опять реактивация! Вспоминаешь!

— Вспоминаю — что?

— Ну так она, улица… И есть! — продолжал радоваться орк. — Большая, потому, что длинная, Проломная — ведь проломили же!

— Постой, — мозаика не сходилась. — А как же Горгонзола?

— Одно и то же, — орку надоело говорить стоя и почти на ходу, и он увлек меня на скамейку — удачно стоящую, чистую, никем не занятую.

Неподалеку немедленно образовалась стайка совсем юных девушек разных рас — до того они шли за нами по пятам, теперь же у них — внезапно — нашлись дела на некотором от нас отдалении. Хотелось бы себе польстить, но объектом интереса явно был не лысый тролль из лесных…

— Правильно — Большая Проломная Улица, но тут все говорят — «Горгонзола», и даже на картах так пишут. Был один легендарный герой… Прям, как я. — Орк картинно напряг бицепсы. Стайные девчата затеяли хихикать — делая вид, будто вовсе не смотрят в нашу с Заей Заей сторону.

— Как ты? В смысле, урук? — удивился я. Мне уже не раз приходилось слышать, что мой друг — первый легендарный герой в своем народе…

— В смысле, орк, но не урук-хай, — уточнил Зая Зая. — Сам не пойму, как это, но говорили — лесной.

— Лесных орков ведь не бывает? — усомнился я. Перед глазами, как наяву, встали страницы глоссария высших гоминид.

— Мало ли, — пожал плечами невозможный белый урук. — Меня, вон, тоже быть не должно, а я — вот он!

— Так, герой, — я скосил взгляд на стайку: девчата бросили хихикать и вновь принялись шептаться. — И?

— Он был журналист, — вспомнил урук. — Ну, репортер. Стрингер. Знаешь же?

— Примерно, — соглашаюсь. — От первого лица, в гуще событий, оплата построчно…

— Вот и этот! — обрадовался Зая Зая моей вновь явленной памяти. — Влез Большому Зиланту на загривок… Так и ехал! И, прикинь, — орк, как это с ним бывает в минуту душевного волнения, сбился на просторечие. — Всю дорогу вел ре-пор-таж! По радио! Потом слез… Спрыгнул. Там сейчас станция… Ногу вывихнул, ключицу сломал, еле жив остался… Это он сам так сказал, в микрофон. Не выпустил из рук, короче!

— Прямо герой! — решил я. — Свободная пресса…

— Там и стал, — согласился урук. — Героем. Полежал минут с десять, к нему уже лепилу тащут… А он возьми, да сам — на ноги! И нога, говорят, сама собой вправилась, прямо на глазах, и кости какие-то на места встали… Живой, и светится!

— Светится? — удивляюсь. — Это как?

— Ну, как я, примерно, — поясняет урук. — Только на мне заметно не было, я ведь и так белый, да дело было днем… А этот, тот — вечером, ночью почти.

— А дальше? — рассказ захватил и меня, и подобравшуюся поближе юную стайку. Спрашивал, кажется, я сам, хоть и не поручусь…

— А дальше — забрал награду за обретенное геройство, продал интервью в семь газет и на одно радио, да и был таков, — завершил Зая Зая дозволенные речи. — Видели его на границе юридики Вишневецких, но это уже так, слухи, и далековато еще… Полесье.

— Так, а почему Горгонзола? — все еще не понял я.

— Городская, — пожал плечами орк, — гонзо-журналистика. — Казнь тогда еще была городом, сервитут — это после. Время такое было… Самое интересное. Не чета нынешнему… Ладно.

Мы поднялись с лавки и двинулись дальше: поход в, местно говоря, «кино», никто не отменял.

Однако…

— Ваня! — догнал меня окрик. — Йотунин! — уточнил тот же голос: звонкий, веселый, юный… Девичий.

Стало ясно: все интересное еще впереди.

— Таня? — я остановился, оперся на посох, обернулся.

Та самая барышня, у которой Ваня Йотунин так лихо позаимствовал конспекты, и каковая, если верить Зае Зае, не менее лихо интересовалась одним лесным троллем в бытность последнего студентом БУРСА!

Присмотрелся.

Рост — несколько ниже среднего по сервитуту, коса до пояса — толстая, основательная такая, темно-русая, вздернутый носик, веснушки. Фигура… Извините, я лучше промолчу, а то нескромно.

Правда, Таня.

— А тебе так лучше, — барышня потрогала бывшее некогда мохнатым предплечье. — Совсем красавчик стал! А этот… Белый… Тоже знаком, будто… Зая Зая! Ты зачем покрасился?

— Я и был красавчик! — утверждаю со всей правотой. — Братан мой… Там долгая история. Расскажу как-нибудь.

— И был… — вздохнула девушка, вновь отвлекаясь от — невиданное дело — белого урук-хай.

Понимаю: что-то Зая Зая напутал.

Девочка, конечно, видная, ростом невысокая, всем прочим — привлекательная, вот только на гному она похожа примерно в той же степени, в которой сам я — на черно-белого урука.

Наша Таня — человечка. Стопроцентная — это без учета того, насколько редки в этом мире полукровки и прочие квартероны.

— Я соскучилась, — надула девушка вполне себе такие губки… Так, Ваня, приди в ум, уймись!

— Я, — зачем-то отвечаю за нас обоих, нынешнего Ваню и предыдущего, — тоже! Слушай… — нужно было время на то, чтобы обдумать ситуацию, и я его нашел. — А пойдем с нами? Мы в кино! Билет — с меня!

Зая Зая, случайно оказавшийся за девушкиной спиной, проявил весь спектр мужской солидарности: трижды подмигнул, единожды изобразил руками песочные часы, отчаянно закивал, услышав про совместный поход в кино.

— Купим три билета, — сообщил я им обоим, орку и девушке. — Так даже лучше.

— Мне, — предложил урук-хай, подмигнув еще раз и особенно ехидно, — на первый ряд. Оттуда хорошо видно. Себе берите на последний, там звук лучше.

— Ты только не приставай, ладно? — попросила девушка, и, вдруг покраснев, уточнила, — не в кино…

Смотрели заграничное визио: про принцесс, драконов и мелкого человека — карлика, всю дорогу притворявшегося гномом. Получалось, кстати, смешно, и я сделал очередную зарубку в недрах ментальной сферы: найти и другие постановки с этим же актером.

Таня половину показа сидела, будто на иголках — переживала то ли за героев картины, то ли сама по себе… Через час девушка завладела моей левой — ближней к себе — рукой, да и успокоилась: смогла пошутить об увиденном на экране.

Дела у орка нашлись внезапно: сразу после того, как мы — все трое — вышли из театра. Друг мой отчалил куда-то в сторону Змеиной Горки.

У нас с Таней никаких дел быть еще не могло: только что ведь заново познакомились!

Мы и поступили, как каждая юная парочка в любом из обитаемых миров: пошли гулять. Маршрут ограничили безопасным променадом Горгонзолы.

А, вот еще: в пути надо было о чем-то говорить…

— Таня, — нашелся я, — имя не гномье. К тому же, ты человек, а не кхазад. Почему же, — делано удивляюсь, — каждый первый общий знакомый уверен в том, что ты — минимум полукровка?

— Потому, что по паспорту я, — будто стесняется девушка, — не Таня. Я Трауди, Гертруда. Гертруда Хлодвиговна Иоахим-Фридрих!

— Вот это номер, — я вдруг понял, что все время учебы девушка называлась как-то нейтрально: скажем, Татьяна Олеговна Иванова.

— Таня Иванова, — я оказался прав, надо же! — Это… псевдоним. Чтобы не дразнились.

Чуть шли молча: только я отстукивал ритм шагов посохом да шумела вокруг веселая Горгонзола.

— Хлодвиг Иоахим-Фридрих, — снова заговорила Таня, — не отец мне. Вернее, отец! Как отец! Только — приемный.

Я не стал ничего отвечать: не требовалось. Однако, отметил про себя, что приемная дочь знаменитого алхимика не имела шансов избежать общения с алхимиком уже начинающим… Пусть и весьма ограниченным, по причине молодости, в методах и ассортименте.

— Всю жизнь мечтала стать гномой, — Таня будто разматывала нить повествования, и я старался не говорить и даже дышать через раз: понимал, что прерву девушку единожды, и… Что там дальше, после «и», не было даже интересно.

— Сводные братья… И сестры — смеялись, — жаловалась девушка. — Ты не подумай, они хорошие, только ведь гномы…

— Страшные расисты, — тут от меня требовалось что-то сказать, я и сказал.

— Да… Папа… Хлодвиг… Он придумал особое зелье! Придумал и варил, а я пила — чтобы остаться невысокой, жить подольше, и вообще! Еще сговорили за одного парня, тоже хорошего, из старой, но нищей, семьи…

— Нищие кхазады — это что-то очень новое, — не смог удержаться я. — Так вообще бывает?

— Турусовы. Человеки. — Возразила девушка на местно-гномий манер. — Такую, как я, ни один кхазад ведь в жены не возьмет, даже в младшие, даже в побочные!

— Ну, не знаю, — я даже остановился — для того, чтобы оценивающе оглядеть немедленно зардевшуюся Танечку. — Много они понимают в женской красоте, эти твои свойственники! Я бы — взял.

— Это из-за детей, — Таня было просияла, но вновь нахмурилась. — Между гномами и людьми полукровки получаются чаще, чем между людьми и орками, но все же — редко. Ты же помнишь генетику высших гоминид!

— Конечно, — кивнул я, об ограничениях подобного рода узнавший только на днях. — Это понятно. Есть, конечно, магия, есть алхимия, но нужные мастера встречаются так редко, и работа их стоит, потому, настолько дорого…

Вот, собственно, о видах.

Девочка симпатичная, интересная, даже умненькая. В Ваню — и старого, и, как оказалось, обновленного — влюблена… Или тот — я — ей, по крайности, сильно нравится.

Однако, перспективы… Их нет.

Во-первых, вся эта история немного отдает, скажем так, ксенофилией.

Алхимически бритый Индеец на человека похож куда больше, чем был волосатый Ваня Йотунин, однако, влюбилась-то Таня в того, шерстистого! Пойти ей в этом вопросе навстречу… Так себе приключение, честно говоря.

— Ваня, — девушка вновь прервала молчание первой. — Скажи, а я тебе правда нравлюсь?

Ох… Стоило поделиться с Таней всеми моими тягостными мыслями, но некоторые люди ложь чуют инстинктивно, и моя бывшая одногруппница — как раз из таких.

Это магия — только не эфирная или еще какая-то волшебная, но некое иррациональное умение, которым владеют девушки самых разных народов и рас.

— Правда, — не врать! Только не врать! — нравишься. Только…

— Только ты тролль, а я — человечка, что притворяется гномой? — ох, поле ты мое минное! Слезы-то в глазах-глазищах уже вон как стоят! И что теперь делать?

Верить в бога — или богов, на выбор — удобно.

Конечно, сущности эти, то ли прямо выдуманные, то ли не особенно вникающие в дела смертных, на молитвы не отвечают — хоть лоб себе расшиби. Не отвечают, но и не возражают же!

Лично я выбрал путь куда более сложный: веры в себя. В разум, в друзей, в причинно-следственные связи, в эфирную физику, аллегорическую химию и диалектическую логику, в объективную действительность и окружающую реальность…

Особенно — в последнюю. Я в нее верю, пусть и не молюсь, и она — реальность — старается меня не подводить.

Мы дошли почти до конца променада: остановились метрах в пятидесяти от грозно ощетинившегося стволами, разрядниками и чем-то магическим, вроде кристаллов, охранного поста — полиция сервитута, подкрепленная какими-то военными частниками, строго блюла безопасность Горгонзолы, и, как следствие, право подданных Его Величества на некоторый гражданский отдых.

— Ой, смотри, — зарделась девушка, указывая куда-то мне за спину. — Это что, знак?

Я развернулся, смешно выставив перед собой посох.

На недальней стене оказалась надпись, сделанная чем-то ярко-алым — помадой? — по бежевому камню стены.

Прочитал. Вздохнул — про себя, чтобы не обижать девушку уже окончательно.

— И правда, — говорю, — похоже…

Сердечко еще было, да. И сама надпись, отчего-то на местном гномьем, мне прежнему казавшемся хохдойчем.

Vanja und Tanja = Die Liebe.