Тот еще тролль

Глава 16

Вот дорм, который построил тролль.

Урук Зая Зая пакует водяру,

В дорме, который построил тролль.

А это Зубила — гном, вечно в запаре,

Поэтому пьет постоянно водяру,

Разлитую орком в стеклянную тару,

В дорме, который построил тролль.

Вот гоблин Куян, он по части хабара,

Всегда добавляет Зубиле запары,

Что пьет постоянно с напряга водяру,

Поскольку водяра пока что на шару,

В дорме, который построил тролль.

Вот Ульфыч — почти что матерый волчара,

Стеречь был назначен остатки хабара,

Поскольку Зубила с Куяном в запаре,

И сразу в два горла бухают водяру,

Уже из канистры — какая там тара?

В дорме, который построил тролль.

Корнет Радомиров, навроде гусара,

Поставлен смотреть за матерым волчарой,

Чтоб в Лету не канул остаток хабара,

Пока гном и гоблин бухают в запаре,

Пока не закончилась в дорме водяра,

Что орк доливает откуда-то в тару,

В дорме, который построил тролль.

Вот снага Наиль, ему снятся кошмары,

Орет и пугает соседа-гусара,

Что спит по ночам, днем гоняя волчару,

На ключ запирая с хабаром хибару,

Где гоблин задрых, а Зубила — в запаре,

Поскольку уже не осталось водяры,

(Урук собирает разбитую тару),

В дорме, который построил тролль.

Дорм «Сон Ильича», он мечта коммунара,

В котором не снятся Наилю кошмары,

Никто не орет, не пугает гусара,

Который давно подружился с волчарой,

Где гоблин учет завершает хабара,

Зубила решил написать мемуары,

Где орк разливает в бутылки водяру,

В дорме, который построил тролль.

А неплохо получилось.

Хотя знаю я вас, критиков: композиция вам не та, рифма сомнительная, размер строки не соблюден… И вообще — где-то вы такое уже слышали!

Тут зависит от того, из какого вы мира. Если ваша родина — Твердь, то попуститесь, не слышали, не могли. Если Земля… Просто не палите контору, ладно?

Ну да, еще слово «дорм» не очень понятное.

Я, поразмыслив, остановился именно на нем: это, если кто не в курсе, «дормиторий», сиречь — общежитие, если на британск… То есть, конечно, авалонском. Краткая форма — удобно и запоминать, и писать, если что: Dorm, фигня делов.

Правда вот, Son Iljicha… Хотя тоже — фигня, главное, что коротко.

Некоторое время думал, перебирал варианты.

Поселок — так себе название, не отражает прямо ничего. Дербоград, вон, тоже когда-то был поселком, и что там теперь? Ага.

Колхоз… Так-то он, конечно, колхоз и есть. Или скоро будет, но не называться. Не дозрела еще местная общественная формация до такого прогресса: феодальная монархия, даже волшебно-кибернетическая, это ни разу не социализм.

Еще можно взять слово «кибуц». Можно было бы, но у нас тут каждый третий — снага: сами подумайте, какие производные пойдут от этого смешного еврейского слова. Да, и самих иудеев тут, считайте, нет — ни одного не видел после кхазада, заправлявшего памятной дракой.

Да ладно, ладно. Слово легло в размер, совсем нагло тырить у товарища Маршака я не решился, да и домов у нас тут больше одного.

Какого Маршака? А, то есть вы, все-таки, с Тверди…

Отличное заклятье — «Последний час — забудь!».

Главное, что сутки уже прошли — с тех пор, когда я колдовал по-тролльи в прошлый раз.

Шхедхашаш шенаха анеш!

Да, привет. Новенькие? Айда, покажу, где у нас что.

Вот ангар, он же — гараж… Дворец науки и техники, блин!

Видите, так и написано: Sabantuj-Saraj.

Почему с ошибками? Да лошадь рогатая его знает, почему. Вдохновение не спрашивает.

— О, привет! — на пороге нас встречает начальник транспортного цеха. Его — начальника — зовут Зая Зая, это имя такое. В натуре, имя, папа назвал. Чего он белый? Так получилось, долгая история. А, да, тот самый. Да, он. Да, в одно лицо.

— Чем занят, братан? — интересуюсь.

— Ну так, — урук кивает в глубину ангара. — Да вы входите, чего в дверях стоять!

Проходим. Справа — отмытая до блеска барбухайка, слева — колоссальных размеров самогонный аппарат. Ну, не совсем аппарат, магии всякой в его потрохах куда больше, чем науки и техники… Какая, нафиг, разница?

Не пытайтесь повторить это дома. Синька — чмо.

— Десять литров в час! — радуется белый урук. — Типа, рекорд!

Тут в аппарате что-то негромко взрывается и начинает весело гореть. Зае Зае становится не до нас, выходим в другую дверь.

Вот — мозговой центр нашего дорма. Правление, оно же — зал заседаний, там же, внутри, бухгалтерия. Где-то уже в ней прячется пьяный в дрова пшедседа. Ничего, что я по польски?

Середина дня, да, а он уже бухой. Или еще. Почему? Ну, горе у кхазада. Черного орка позавчера грохнули, сектанты, слышал? А, даже видел, по телеку?

Вот, друг его был, лучший. Теперь горюет…

Гном — его звать Зубила — бухает, дела стоят. Ладно, будем считать, отпуск.

— Товарищ босс! — так в дорме обращаются только ко мне. Даже Марика — вчера, кстати, заезжал поручкаться — его же торпеды при мне называют словом «шеф». Марик бесится, но политесы понимает и блюдет.

— Внимательно! Ээээ… А ты где? — озираюсь.

— Здесь, босс! — меня дергают за подол куртки, отчаянно похожей на халат упокойщика: такие еще носят в морге. В девичестве это и был халат, и я его не специально спер, а просто забыл переодеться…

Все решили, что так и надо, теперь этот халат — навроде моей униформы, и я таскаю его постоянно. Иначе пацаны не поймут.

Обращаю свой умудренный взор ниже. Там — гоблин. Мелкий, лысый, носатый. Комбинезон, бронежилет, топор. Боевая обезьяна Ильича, блин.

— Чего тебе, товарищ Куян? — обращаюсь к гоблу по имени. Типа, босс может себе позволить роскошь вежливости.

— Хабар, босс! — радостно сообщает гоблин. — Класть некуда!

— Какой еще, — уточняю, — хабар? Вернее, который?

— Поле перепахали! В третий раз! — гоблин делает страшное лицо, хотя куда уж дальше. — Кости!

А, это он про останки хтонических дербоградцев, заглянувших на огонек к одному там троллю…

— Так это, — говорю, — тебе к товарищу Дори. Ну, Зубиле.

Да, у нас тут все товарищи. Почему? А, так вышло. Традиция, не спрашивай, если сам еще не понял.

— Бухает! — радостно скалится гоблин.

— Кому веселимся?

— Так это… — признается. — Мне тоже налил!

А я-то думаю, чего он смелый такой…

— Тогда, — рекомендую, — к Ульфовичу. А вот, кстати, и он. Ульфыч!

На самом деле, Ульфович — это фамилия. Ударение на «о», но попробуйте объяснить это снага! И гоблинам. И оркам. И троллю. Так, стоп.

Натан Ульфович — хуман, но мечтает стать волком. В смысле, давно подался бы в зоотерики, даже фамилию, вон, сменил… Но вечно что-то мешает.

То денег не было на какой-то там взнос. Скопил.

То жена была сильно против. Развелся.

То… Теперь у него новая тема: на кого же он нас оставит?

Нужный дядька, даже очень: Ульфыч — полицейский в отставке, сейчас — по блату — начальник охраны.

— Товарищ Ульфович, — обращаюсь официально не по какой-то причине, а просто потому, что так захотелось. — Вот тут товарищ Куян ищет, куда сложить трофеи… Займись, а?

— Так это, — пытается соскочить хуман. — Дортенштейн… А, ну да. Ладно, — это уже гоблину, — идем. Только сначала — за ключами.

Ушли, ну и мы двинем дальше.

Как я тогда уволок на себе корнета Радомирова, теперь не понимаю и я сам.

Во-первых, скафандр. Боевой, не прогулочный: сервоприводы, начинка волшебная и техническая, броня, в конце концов… Уверенно центнер веса!

Во-вторых, он сам. Килограммов восемьдесят родной массы, еще столько же — встроенных железок.

Двести пятьдесят кило! Минимум!

Состояние аффекта, не иначе: и как только не надорвался?

Теперь Игнвар Ингварссон с нами. В смысле, здесь, у нас, в дорме. Не как постоянный житель или сотрудник — государев человек, все же, понимать надо… Командированный.

— Есть у меня, — сказал тогда майор… То есть, еще капитан, Кацман, — кому за вами, баалбесами, присмотреть.

Это он так смешно пошутил: намекает на то, что без семейки Баал фиг бы у меня что получилось.

— Корнет Ингвар Радомиров, — радует дальше егерь, — чуть не повредился рассудком, как по мне. Бормочет о долге жизни, чести и всяком таком… Чуть со службы не уволился. Так что — забирайте его головой. Заодно и пригляд будет — дело нужное!

— Иван Сергеевич! — кибернетический корнет ловит меня на противоходе: я думал уже уезжать, и даже двинулся в сторону гаража. Который ангар. — Тут такое дело…

— Четко, решительно! — требую я. — Время, корнет, время!

— Господин Йотунин! — блин, да задолбал уже, военный! Опять по стойке «смирно»… — У меня сын родился!

— Ура! — радуюсь. Люблю, когда хорошие люди размножаются. Этот — хороший. — Крестины?

— Я, собственно, об этом, — мнется корнет. — Не хотите ли… А! Иван Сергеевич, никого не вижу восприемником, кроме Вас!

Вот только этого мне еще не хватало…

— Уверены, — уточняю, — что я могу? Что, например, христианин?

— А как же! — Радуется жандарм. — Читал Вашу учетную карточку! Вероисповедания…

Выяснить бы, кто и с какой радости записал Ваню Йотунина в поклонники Христа! Хотя я, кажется, догадываюсь, кто это сделал и по какой причине. Жидкая такая причина, в бутылке булькает.

И ведь не отказаться… Только кровного врага мне еще не хватало. Особенно, когда такой враг служит в жандармерии!

— Почту за честь, — киваю.

Уф, кажется — все сделал правильно. Осталось теперь найти описание крещения — вдруг местный обряд отличается от привычного мне по той, нормальной, жизни?

Нет, не поеду в сервитут. Не сейчас.

— Это Наиль, он же — Гвоздь. — Представляю очередного кадра. — Кровный родич Марика, если не врет.

— Не вру, в натуре! — отвечает. — Двоюродный внук!

Ну да, снага — они такие. У некоторых других народов и рас все, что дальше родного — чужак, у этих… Семьи большие: десять детей, пятнадцать. Все друг другу родня, и этот — туда же.

— Индеец, тут такое дело, нах, — мандражирует Наиль, — они опять!

«Они» — это кошмары. Не знаю в деталях, что ему снится, и знать не хочу, но…

— Так, и чего, — спрашиваю, — это же тупо сны! Или боишься?

— Боюсь, в натуре, — соглашается снага. — Жандарма. Он мне дверь сломал, ночью, нах.

— Это который из них? — все-таки, егерь в наших краях появляется часто. Мало ли, вдруг это Кацман с претензией…

— Младший, нах, — морщит лоб Гвоздь. — Я ему: ля буду, не нарочно! Ору, потому что кошмар, нах! А он мне: спать, сука, мешаешь! А я не сука!

— Прямо так, — удивляюсь, — и сказал?

— Ну, не совсем, — смущенный снага… Скажи кому, ведь не поверят же. — Но похоже. Близко к тексту, нах.

Ох, как вы меня все утомили с вечной привычкой выбиваться из роли…

— Ладно, — обещаю. — Навещу тебя заполночь, сам погляжу…

— От души, босс! — радуется снага.

Обходим дорм по периметру: вышли к болоту.

— Вот это лодочный сарай, — смешно, искрометно шучу, — основа морской мощи. И речной. И болотной еще… Не, не сам сарай. Там внутри… плавсредство. Почему не снаружи? Так сопрут!

Вон, видишь, мелкие? Орут, да. Нет, не от ужаса, они все время орут.

— Дядя Иван Сергеевич, — из всей толпы, двух дюжин детей разных рас, выделяется юная орчанка — та самая, за папу которой я недавно обещался мстить.

— А можно нам лодку? Мы ее поиграем и засунем взад!

— Нет там, — отвечаю, — никакой лодки. И не было никогда.

— Не врешь, — вздыхает ребенок. — Значит…

Вон, помчались… Только пятки сверкают. Всех возможных цветов… У нас это нормально, детям не должно быть дела до разногласий родителей. Особенно — по таким глупым поводам, как раса или народ.

Единые цвета Бенетона, блин! Кто такой Бенетон? Да был один, если по фамилии, так галл. «Все цвета, мол, имеют значение!».

Про лодку-то? Нет там лодки, тут все верно. Еще я детям не врал… Там катер!

Куда, говоришь, побежали? Да пойди их пойми, например.

О, братан! Тебя-то мне и…

— Стоямба! — кричу на африканском. Ну, или мне так кажется.

Зая Зая замирает несколько обреченно. Поворачивается в мою сторону.

— Да, босс? — все правильно, я же сейчас не один, дети неподалеку, да и мало ли, кто еще услышит. Так-то я для него никакой не босс — братан…

— Запомни себе куда-нибудь, — прошу белого орка. — Вот это болотце, в смысле хтони… Надо бы закрыть. Взять, скажем, бульдозер…

— А зачем? — удивляется начальник транспортного цеха. — Шурик — тварь не дурная, на толпу не полезет. Даже детей.

— Вот именно, — дивлюсь недогадливости, — что детей. Все-таки как-то…

— У нас такие дети, особенно некоторые, — делится Зая Зая, — что надо бояться не за них, а за хтоников!

— Я и боюсь.

— Бульдозера только нет, — так себе аргумент, но для последнего — сойдет.

— Найми, — пожимаю плечами. — Укради. Купи, в конце концов, нам тут еще строиться… В хозяйстве пригодится. Кто из нас, в конце концов, начальник транспортного цеха? — И, чуть тише: люди же кругом, — где деньги — ты знаешь.

— Лады, босс, — подставляет белую длань, я по той с удовольствием луплю своей, синей. — К послезавтрему засыплем.

— И деревья чтоб посадили! Скажи там!

Интерлюдия: такая же мелкая, как рост большинства участников.

— Папу грохнули, — вспоминает орчанка. — Минута молчания. В смысле, все заткнулись, я — говорю.

Все двадцать три оставшихся ребенка согласно кивают: несмотря на внешнюю вольницу, в банде юных царит железная дисциплина.

— Туда ему и дорога, конечно, — продолжает девочка. — Пусть вечно пирует в этих, как их…

— Чертогах, — подает голос самый мелкий гоблиненок. По очкам видно, что ребенок умный, поэтому перебивать микро-босса тому пока можно.

— Да, в них. Но теперь как… Я, считай, взрослая. Сила. Ум, — темно-землистого цвета указательный палец устремляется ввысь, — ответственность.

Все кивают, как заведенные: хотя, кроме гоблина никто ничего не понял.

— Жрать все хотят? — орчанка закатывает глаза: мол, как же с вами, тупыми, тяжко. — Все! — Тут же отвечает она сама себе.

— Нас кормят, — напоминает все тот же мелкий гоблин. — Три раза в день! И полдник! Никогда так не было: много, вкусно!

Если бы Ваня Йотунин слышал эту беседу, он бы обязательно согласился. Сколько сил, прежде всего, моральных, было потрачено на вот этот весь детский сад… Особенно, чтобы кормили.

Никто сначала не понимал, просто никто!

— Не принято так, — хмурился кхазад Зубила.

— Не принято — так примем! — Ваня не спорит, Ваня диктует. Диктатор!

— Кормят, — соглашается орчанка. — А вот мороженое? Где⁈ Зажали?

Толпа детей немного шумит. Какое еще, мол, мороженое? Может, его и в природе нет, мало ли, кто что выдумал?

— Если есть положняк — дай! — почти скандирует девочка, и с этим, как раз, все согласны. — Если не дали — отними! Если нет сил отнять… Ээээ… — единоличный порыв масс зашел в тупик.

— Купи? — робко предполагает гоблин.

— Да! — Радуется орчанка. — То есть, нет! То есть, не на что…

— Есть тема, — еще один мелкий, страшно мохнатый и при длинном нависающем носе: юный тролль. Кстати, из лесных. — Подслушал.

— Делись!

Все кивают: вновь согласно.

— Дядька, — мальчик сурово напыжился: дяде боссу Ивану Сергеевичу он приходится очень дальним родичем, седьмая вода на киселе, а туда же! — Лазал в подземлю… Где снег!

— Перевожу, — ерничает гоблин. — Это он про тоннели под Швейцарией. Откуда корнет.

Корнета дети знают, знают и уважают: киборг же! Государев человек, понимать надо!

— Там много, — важничает тролленок, — всякого. Лис… Рис… Ресурсы!

— Это, — снова переводит гоблин, — много всякого такого, что мало весит и дорого стоит. Надо только отнять, если есть, у кого, и унести. И потом продать.

— Отнимем, — обещает бесстрашная девочка, почти-победитель-Большого-Зиланта. — Унесем, если все разом. Продать…

— Дядя товарищ Наиль, — юный тролль снова полезен, — ходит под Мариком. А еще под ним же — рынок… Продадим, если будет что. И всем — мороженое!

Что характерно, перевода не потребовалось.

Эх, не надо было зажимать положняк… Чем бы он ни был на самом деле.

Над Швейцарией-на-Казанке нависла страшная и неотвратимая угроза: двадцать четыре единых цвета галла по имени Бенетон.