Присвоенная по праву сильнейших

Глава 40

В это мгновение я чувствую, как ледяные тиски отчаяния сжимают мое сердце.

Вард, до этого замерший от шока, приходит в себя первым.

Его широкие плечи начинают подрагивать. Затем смех вырывается наружу — громкий, грубый, без капли веселья, он эхом разносится по мертвенно-тихой площади, оскверняя священный трепет, оставленный голосом Артефакта.

Я смотрю на него, и по моей коже бегут мурашки.

Его смех наконец стихает, он опускает голову и обводит всех тяжелым, полным темного триумфа взглядом.

Жрецы съеживаются под его взором, лицо Лисандра превращается в ледяную маску.

— Помолвка? — рокочет Вард, делая шаг вперед, и стражники жрецов инстинктивно отступают перед волной его мощи. — Ты, старый интриган, и твой изуродованный щенок решили, что можете отменить волю Артефакта, который в кровавой битве выбрал нас? Я не признаю этого, — его голос становится ледяным, и он указывает на меня. — Она моя.

— И я, — рычит Ульф, вставая рядом с Вардом, его рука ложится на рукоять огромного топора. — Кровь клана Волка не смыть словами старого лжеца.

Эйнар молчит, но его позиция ясна — он медленно, без единого лишнего движения, вынимает свой меч из ножен. Сталь поет в наступившей тишине.

Лисандр и Рикар все еще стоят передо мной, готовые к бою.

Двор цитадели превращается в пороховую бочку, к которой уже поднесли факел.

И в этот самый момент, когда Вард готовится броситься в атаку, огромный кристалл на площади вспыхивает ослепительным, нестерпимым светом, заставляя всех, включая меня, зажмуриться и вскрикнуть от боли.

Это не теплый свет магии, скорее на холодное, безжалостное, божественное пламя.

Четыре обелиска вокруг артефакта гудят с невероятной силой. Два горящих столба — Рикара и троицы — вспыхивают так ярко, что кажется, будто внутри них бушуют звезды.

Два темных, неактивных столба начинают вибрировать, и по их черной поверхности пробегают тревожные, багровые искры.

Наступает абсолютная, неестественная тишина, вакуум, который давит на уши сильнее любого звука.

А затем у меня в голове на площади раздается древний, бесплотный голос. Он не мужской и не женский, подобен гулу самой земли, движению тектонических плит, шепоту звезд. Он абсолютен и непререкаем.

Мои колени подгибаются, и я бы упала, если бы не стоящие рядом Рикар и Лисандр, которые, судя по их искаженным болью лицам, испытывают то же самое.

Я нахожу в себе силы поднять взор и тут же понимаю, что каждый на площади слышит этот голос. Жрецы упали на колени и приклонились к земле, воины напряжены и смотрят на небо, будто голос доносится откуда-то с облака.

«Выбор не завершен», — произносит глас, и от этого ментального удара я едва не падаю на колени.

Я зажмуриваюсь и прижимаю руки к ушам, но это не помогает, потому что звук в моей голове.

«Все четыре опоры должны объединится».

Свет гаснет так же внезапно, как и появился. На площади воцаряется оглушительная, звенящая тишина.

Я медленно открываю глаза. Картина, представшая передо мной — застывший миг абсолютного шока.

Жрецы в ужасе. Их триумф, их радость сменились паникой и неверием. Старец смотрит на Артефакт с открытым ртом, его лицо пепельно-серое.

Их идеальный план только что был публично растоптан той самой силой, которой они пытались манипулировать.

В наступившей тишине первым звуком, который я слышу, становится тихий, сдавленный стон рядом со мной.

Оборачиваюсь в сторону Рикара.

Он все еще стоит, но его лицо бледно, как мел, а рука прижимается к одной из ран.

Забыв обо всех, я подхожу к нему, беру за руку — ладонь ледяная.

— Тебе нужно сесть, — говорю я, и мой голос в этой оглушительной тишине звучит неожиданно твердо.

Я помогаю ему дойти до края арены и присесть на низкий каменный бордюр.

Он тяжело опускается, морщась от боли, самодельная перевязка, которую я сделала в катакомбах, пропиталась кровью. Ему нужен настоящий лекарь.

Мой взгляд скользит по замершим в шоке воинам, по испуганным жрецам, и останавливается на знакомой фигуре в толпе слуг.

Тот самый молодой, щуплый парень-прислуга, который уже несколько раз попадался мне.

Я иду прямо к нему и осторожно касаюсь его руки.

Он вздрагивает, словно от удара, и мучительно краснеет, его глаза испуганно расширяются. Он смотрит на мою руку на своем рукаве так, словно я его обожгла.

— Пожалуйста, — говорю я тихо. — Ему нужен лекарь. Я беру на себя ответственность… просто помоги ему.

Парень смотрит на израненного Рикара, потом на меня. Он сглатывает и решительно кивает.

Тогда и я решаю, что больше не могу терпеть это все.

По крайней мере, в ближайшие несколько часов. Мне необходимо побыть одной.

Я разворачиваюсь и, пока на меня никто не смотрит, срываюсь с места и несусь прочь с площади, в сторону боковых, менее оживленных улочек цитадели.

Бегу, не разбирая дороги, сворачивая в арки, ныряя в узкие проходы между зданиями. Мое сердце колотится где-то в горле, легкие горят.

Я бегу от их власти, от их желаний, от их планов на мою жизнь.

И ноги сами несут меня в единственное уединенное место, которое я здесь знаю. Я нахожу ту самую неприметную калитку, проскальзываю в нее и оказываюсь в тишине.

Прячусь в заброшенном саду.

Сажусь на землю и утыкается лицом в колени.

Все. Силы кончились.

Адреналин отступает, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и дрожь во всем теле. Плечи начинают сотрясаться от беззвучных, горьких рыданий.

Я плачу от страха, от одиночества, от чудовищной усталости, которая навалилась на меня.

Мое сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм. Тишина сада обволакивает, успокаивает.

А тогда я слышу шорох неподалеку.

Замираю, мгновенно напрягшись.

Медленно, боясь издать хоть звук, поднимаю голову.