Присвоенная по праву сильнейших

Глава 34

Я все еще слышу жестокие перешептывания толпы, когда наконец заставляю себя оторвать взгляд от израненного лица принца и перевожу его на площадку перед Артефактом.

Смотрю на закованных в цепи безумцев, и мое сердце сжимается.

Старец, кажется, не замечает ни появления нового участника, ни реакции толпы. Он продолжает говорить, его голос гремит над площадью:

— Сила воли — вот истинный дар! Кто из претендентов сможет усмирить бурю в чужой душе, не прибегая к грубой силе?

Начинается хаос. Я вижу, как несколько могучих воинов, включая Брока, пытаются подойти к осужденным, но те отвечают лишь агрессией.

Кажется, грубая сила здесь бесполезна… нужно что-то другое.

И в этот момент я вижу, как толпа расступается, и жрецы торжественно ведут на арену Лисандра.

Ну, сложно сказать, что именно они ведут его, а не просто приклеились по бокам, потому что принц в половину выше и шире в плечах каждого жреца, поклоняющегося Артефакту.

Он игнорирует шепот за спиной, его холодная, отстраненная красота и властная осанка заставляют всех замолчать. Он подходит к самому буйному из пленников и просто начинает говорить с ним…

Я не слышу слов, но вижу, как его спокойствие и несгибаемая воля буквально усмиряют безумие. Пленник затихает и опускается на колени.

Толпа в восхищении ахает.

Пока все взгляды прикованы к этому чуду, я смотрю на другого. В дальнем углу арены, скорчившись на земле, дрожит еще один пленник. Тот, которого все проигнорировали.

Я вспоминаю свой собственный ужас, свое одиночество в этом мире.

И я не могу оставаться в стороне, когда человеку очевидно настолько плохо.

Когда я поднимаюсь на арену, толпа расступается передо мной, воины смотрят с недоумением. Я иду мимо Лисандра, провожающего меня своим пронзительным, нечитаемым взглядом, и подхожу к тому самому, забытому всеми пленнику.

Паренек. Кажется, ему не больше двадцати. Совсем еще ребенок. Руки в грязи, волосы грязные. Что же случилось с его магией, что теперь он здесь, признан жрецами сумасшедшим?

Я опускаюсь перед ним на колени. Он шарахается от меня, забиваясь глубже в тень, как кот, что видел много предательств от людей.

— Все хорошо, — шепчу я, протягивая руку, но не пытаясь его коснуться. — Я не причиню тебе вреда.

В этот миг от моей ладони исходит мягкий, теплый золотистый свет.

Я вижу, как парень передо мной перестает дрожать…

Он медленно поднимает на меня глаза, и я вижу, как безумная, мутная пелена в его взгляде редеет, уступая место искре разума.

Мальчишка смотрит на свет, исходящий от моей руки, и по его щекам текут слезы, но это уже скорее от облегчения.

Я чувствую, как рваные, кричащие нити его боли, которые я ощущала на каком-то подсознательном уровне, успокаиваются и затихают. Кажется, я… я смогла ему помочь.

Хотя сама не совсем понимаю, как именно…

В этот самый миг Артефакт в центре арены вспыхивает ослепительно ярко.

И только тогда я понимаю, что все вокруг затихли и таращатся на меня.

А тогда среди слуг и простых воинов слышатся перешептывания.

— Это знак богов… она… она не побоялась прикоснуться к безумному, как такое возможно?

— Исцелить разум… такая сила не от мира сего…

— Любая другая женщина побоялась бы даже подойти к нему, но эта иномирянка…

Я растерянно осматриваюсь и замечаю в первом ряду среди толпы Варда. Он смотрит прямо на меня хмурым взглядом, в котором ясно вспыхивает требование подойти к нему, как только он понимает, что я его заметила.

Немедленно.

Кажется, если не спущусь к нему — Вард будет зол, но как только я собираюсь сделать шаг, как один из жрецов хватает меня за руку.

И тут я замечаю, что старец спустился с балкона.

Его взгляд поочередно останавливается на мне и на Лисандре, на которого я стараюсь не смотреть, но чувствую кожей каждую секунду. Его громадная тень полностью меня накрывает.

Перевожу взгляд в сторону и замечаю Кайлена. Он выглядит сосредоточенным и угрюмым. Как только ловит на себе мой взгляд, сразу делает рукой знак, что нам нужно отойти и поговорить. Его взгляд немного яснеет.

Если бы меня не обступили жрецы со всех сторон…

— Артефакт указал на вас обоих, — голос старика не терпит возражений. — Ваша сила как две стороны одной медали. Вы должны понять друг друга.

Я не успеваю даже осмыслить его слова, как старец дает едва заметный кивок. Двое жрецов в серых одеждах сильнее стискивают мои руки с двух сторон.

— Что вы делаете? — вскрикиваю я, инстинктивно пытаясь высвободиться.

Краем глаза вижу, как Вард, Ульф и Эйнар пробираются ко мне через толпу, но народу здесь так много, что они не успевают

— Воля Артефакта! — коротко бросает жрец, как будто эти два слова могут объяснить абсолютно все.

Меня ведут. Я, спотыкаясь, иду за жрецом, который крепко держит меня за руку.

Лисандр, чей взгляд все так же непроницаем, молча следует за нами. Нас ведут прочь с арены, но не в жилые башни, а за огромный постамент, там, в основании, оказывается тяжелая, украшенная древней резьбой дверь.

Жрецы открывают ее, и нас вводят внутрь.

Мы оказываемся в небольшом, тихом святилище. Воздух здесь прохладный и пахнет веками — озоном, ладаном и пылью древних камней.

Стены покрыты выцветшими от времени гобеленами, на которых изображены сцены из истории этого мира: сотворение Артефакта, битвы с чудовищами, ритуалы с участием прошлых Катализаторов.

Единственный свет исходит от нескольких крупных кристаллов, вмонтированных в стены.

Старец входит следом за нами. Жрецы, что привели меня, остаются снаружи. Дверь закрывается с глухим, финальным стуком.

— Артефакт свел вас вместе в этом испытании, — говорит старец, глядя на нас, его седые брови сдвигаются на переносице. — Поговорите. Возможно, его воля станет вам яснее, когда рядом не будет рева толпы и взглядов воинов.

С этими словами он поворачивается и выходит, закрывая за собой дверь. Слышно, как с той стороны опускают тяжелый засов.

Я стою, не решаясь пошевелиться.

Не знаю, чего ожидать от принца дома Арг… Арген… как его там?

Он не похож ни на кого из тех, кого я встречала здесь.

От этого мужчины исходит аура… абсолютного, почти нечеловеческого спокойствия и контроля. И это пугает меня, пожалуй, больше всего, но и… восхищает.

Наконец, он отворачивается от гобелена и смотрит на меня. Его глаза, один из которых обрамлен шрамами, изучают меня без похоти, но с глубоким, пронзительным интересом.

— Мы остались наедине.