Баба Клава, или Злачное место для попаданки (СИ)

Эпилог. Злачный Рай – Настоящий Рай

Прошло еще несколько лет. Не каких-то особенных, отмеченных великими событиями, а самых обычных, самых драгоценных лет жизни. Они текли плавно и неспешно, как река в равнине, неся на своих волнах простые радости, маленькие огорчения и ту самую прочную, бытовую любовь, что цементирует семью крепче любого волшебства.

«Злачный Рай» окончательно превратился в тот самый цветущий уголок, что снился Клаве в самые трудные времена. Поля давали стабильно богатые урожаи, сад разрастался, наполняя воздух весной душистым цветением, а осенью – тяжелым ароматом спелых фруктов. На пасеке прибавилось ульев, а в хлеву мычала уже не две, а пять коров. Даже Барбос, окончательно поседевший и важный, теперь не бегал за курами, а степенно обходил свои владения, зная, что порядок и так под неусыпным контролем.

Сам дом, обжитый и любимый, будто излучал тепло и уют. К нему уже давно привыкли и относились с нежностью. А название… название «Злачный Рай» теперь произносили с легкой, доброй иронией. «А что, мол, в Процветающий Рай за хлебом съездить?» или «У них в Раю яблоки нынче какие!». Ирония судьбы стала доброй шуткой, а затем и просто – именем. Процветающий Рай. Так и говорили.

Клава стояла на балконе своего дома, опираясь на резные перила. Ее руки, привыкшие к труду, лежали на округлившемся животе. Внутри пошевелилась новая жизнь, напоминая о себе легким, но уверенным толчком. Скоро пополнение. Третье. Она уже не испытывала страха, только спокойное, радостное ожидание и легкую усталость.

Ее взгляд скользил по знакомой, до боли родной картине. Там, на лугу, резвились Витя с Алиской. Витя, уже почти отрок, серьезный и старательный, показывал сестре, как правильно пускать мыльные пузыри с помощью специальной палочки, которую они с Роберином вырезали на днях. Алиска, непоседливая хохотушка с медными кудрями, прыгала вокруг, пытаясь поймать переливающиеся радугой шары. Их смех долетал до балкона чистым, звонким эхом.

Дальше, у кромки леса, виднелись ульи, над которыми лениво кружили пчелы. Возле пекарни Равенны сушились на солнце новые плетеные корзины для хлеба. Откуда-то с поля доносился окрик Роберина, отдающего распоряжения рабочим – он строил новую, еще более просторную конюшню. Для растущего хозяйства. Для их растущей семьи.

Она думала о своем пути. Длинном, причудливом, немыслимом. О панели в воронежской квартире и запахе одиночества. О первом ужасе в теле незнакомой девушки. О развалинах, страхе, «тенях» Клейтона. О боли потерь и радости первых побед. О Роберине, который стал ее скалой и любовью. О детях. О доме, который они построили буквально и метафорически.

Из глубины дома донесся знакомый, твердый шаг. Роберин пришел к ней. Он встал рядом, положил свою большую, шершавую руку ей на плечо. Его прикосновение было таким же надежным и знакомым, как стук ее собственного сердца.

– Тебе грустно? – спросил он тихо. — Как наш малыш?

– Все прекрасно, – улыбнулась Клава, прикрывая глаза и чувствуя тепло его ладони. – Просто напоминает о себе. Готовится.

Он кивнул, и они стояли молча, глядя на их мир. На их Рай. На играющих детей, на цветущие поля, на мирное небо над головой.

Клава обернулась, посмотрела на мужа.

– Знаешь, – сказала она тихо, ее голос был почти шепотом, но он прозвучал четко в тишине балкона, – а ведь старик был прав. Тот, из Канцелярии. Это и есть самый настоящий Рай.

Роберин не ответил словами. Он просто обнял ее крепче, притянул к себе, и она почувствовала, как его щека прижалась к ее виску. Они стояли так, слившись воедино на фоне идеального летнего дня, на фоне их обретенного, выстраданного, настоящего счастья.

Конец